Читаем Лабиринт Мёнина полностью

— А он мне не для разговоров нужен, — усмехнулся я. — Ну будь человеком, дай адресок. Ты же все про всех знаешь!

Несколько секунд Альфа в замешательстве рассматривала меня, словно мы только что познакомились. Внезапно нахмурилась, кивнула и подробно объяснила мне, как найти дом Сэмюэля. Я обнял ее, бесцеремонно притянул к себе и звонко расцеловал в щеки, искренне удивляясь, почему никогда не пробовал сделать это прежде — отличное занятие!

Переступая порог кафе, я ощущал ее изумленный взгляд на своей спине. Взгляд был теплый, как солнечный зайчик. Мне хотелось плакать. Я знал, что больше никогда не увижу Альфу. Но и смеяться мне тоже хотелось, потому что я твердо решил, что больше никогда не увижу в зеркале сонные сытые глаза мертвого сэра Макса. Все что угодно, только не это!

Дом Сэмюэля я нашел почти сразу: Альфа очень толково мне все объяснила. Особая примета, красный флюгер на крыше, оказалась очень кстати: во-первых, дом видно издалека, а во-вторых, я не мучился напрасными сомнениями, когда стучал в дверь. В Тихом Городе дома не имеют номеров, а улицы — названий, поэтому риск попасть не по адресу чрезвычайно велик.

Сэм открыл мне не сразу. А когда открыл, я понял, что вытащил его из постели. Но я досадливо отмахнулся от угрызений совести: слишком высоки были ставки.

— Сэмюэль, дружище, — торопливо сказал я, — об одном прошу: сначала выслушайте меня, а потом гоните, хорошо?

— Хорошо, — сонно согласился он. — Может быть, зайдете в дом, Макс? Зачем беседовать на пороге?

— Как вам будет угодно, — церемонно ответствовал я.

Зашел вслед за растерянным хозяином в гостиную. Бросил косой взгляд на зеркало. Глаза у моего отражения были ошалевшими, дикими, отчаянными, но уж никак не сонными. И то хлеб.

— Сэм, — решительно сказал я, утонув в глубоком плюшевом кресле. — Я бы ни за что не решился злоупотреблять вашим временем, но я в безвыходной ситуации. У меня в этом клятом городе только один знакомый бывший бешеный оборотень — вы. Укусите меня, пожалуйста, до крови, если вас это не слишком затруднит.

— Что-о-о? — изумленно протянул он и, кажется, начал просыпаться.

— Укусите меня, пожалуйста, — смиренно повторил я.

— Но зачем? — густые брови моего собеседника медленно ползли вверх. Потом его лицо прояснилось, и он с видимым облегчением спросил: — Это шутка, Макс? Немного некстати, но мне даже нравится…

— Это не шутка, — твердо сказал я. — Просто вы — мой единственный шанс. Мне позарез нужно взбеситься. Сойти с ума. Стать одержимым. Одной моей доброй воли для этого не хватит: я слишком распустился, обмяк, стал спокойным и благодушным. Магия тут не работает, в чем я неоднократно убеждался на практике. Но бешенство — не магия. Вдруг поможет? Иммунитета у меня точно нет. В Тихом Городе никто не умирает, верно? Значит, и я не умру, только съеду с катушек — именно то, что требуется!

— Зачем это вам? — тихо спросил он. — Я имею в виду: зачем вам сходить с ума, Макс? Вы надеетесь, что это поможет вам покинуть Город? Я, как видите, все еще здесь.

— Вы — это вы, а я — это я… Впрочем, я ни на что не надеюсь. Но я обязан попробовать.

Мой ответ его вполне удовлетворил. По крайней мере, он кивнул, подошел поближе и без дополнительного предупреждения впился в мое предплечье удивительно острыми зубами. Это было очень больно («жить вообще больно», — напомнил я себе), но я рассмеялся от радости.

— Вы довольны? — вежливо спросил Сэмюэль, снова усаживаясь в кресло. — В таком случае я бы предпочел отправиться спать. Кстати, имейте в виду: если вам станет совсем скверно, я готов помочь практическим советом в любое время.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Надеюсь, все обойдется. Я ухожу, Сэм. Доброй ночи. Заприте за мной дверь.

Вернувшись домой, я торжествующе уставился на собственное отражение в зеркале.

— Ну что, нашел я на тебя управу? — ехидно спросил я своего зазеркального двойника. — Вот то-то. Живи, скотина! Вой от тоски, рычи от боли, если сильно припечет, но живи.

Нечего и говорить, что жизнь моя с этого дня разительно переменилась. Я твердо решил удрать из Тихого Города. Зачем, куда и что я потом буду с собой делать — все эти вопросы не имели решительно никакого значения.

Откровенно говоря, меня просто напугала легкость, с какой я опустился, размяк, расслабился, превратился в зануду, по-стариковски разглагольствующего о своих былых подвигах. Я не раз слышал, что солдат, публично уличенный в трусости, нередко становится самым отчаянным героем: его подстегивает страстное желание доказать миру, что он не так уж безнадежен. Нечто в таком роде произошло и со мной.