— Ты, — очнулся Павел. — Ты чего это круги вертишь?

— Я сегодня первый раз, — заныл шофер, поворачивая к Павлу остренький, лисий носик с блесткой на конце.

Павел остановил машину и вылез.

Горел над головой построенный из голубых звезд ковшик Большой Медведицы.

Глава четвертая

1

Павел сидел у печной горячей стенки, привалясь к ней спиной.

Хотя и говорил Акимыч, будто снег днем шел еще не окончательный, а зима сидит пока за горизонтом, она пришла. Сейчас.

Когда Павел вышел из машины, было сносно, холод терпим. Но пока шел, навалился мороз. Он жег нос, жег уши, щипал концы пальцев. Все застыло в нем — деревья и дома. И собаки не бегали, а человеческие фигуры были редкостью.

Все попряталось.

Под ногами постукивали окаменелые земляные кусочки, а фонари давали сухие, жесткие ореолы. Яростно горели звезды.

И где-то у черта на куличках тарахтел старенький, ненадежный «газик». В нем трясся, ухватившись за железную обжигающую скобу, Акимыч.

«Газик» открытый, в нем люто. «Так ему и надо, потому что рысь убил. Моя была рысь», — думал Павел.

Он перепугался ее летом, но сейчас жаль было до сердечного щемления. Живой зверь, шевелился в лесном овраге, и вот, убили… Рысь представилась ему лежащей и плоской, и над ней стоял кругленький человечек с ружьем в руках. Щеки — яблочками, глазки масленые, пахнет съеденными оладьями и сметаной.

…Спину жгло. Обожженная морозом, горела кожа и на скулах.

Мороз чертил на стеклах вензеля. Павел думал об опасностях его. Снега-то нет, и если столбик утром опустится к минус тридцати, то умрут нежные яблони, умрут оставшиеся в почве цветы, хотя и прикрыла их тетка старыми тряпками.

Нельзя быть в мороз неукрытым. Это он, что ли, пишет своими вензелями?

В них, если разобраться, своя система.

Верхние стекла мороз занял подводными ландшафтами, нижние — тропическими культурами. Здесь нарисованы ротанги Суматры, папоротники Борнео, капустная пальма иных знойных мест. Чудно!.. Но был в этом бесчеловеческом рисовании какой-то смутный намек, подсказ. Геометрически выверенные кристаллы льда складывались отчего-то в фигуры только живые, только похожие на растения. И Павел задумался о том, что все живое и впрямь состоит из кристаллов, твердых или мягких, могущих сгибаться, даже жидких.

Собственно, он и сам есть такой оживший кристалл. И вся его возня с собой направлена к верному размещению в себе атомов.

Он вообразил пересечения сверкающих, строгих плоскостей, острые их грани. Да, именно! Вся его направленность и все движения должны вести к построению из себя человека-кристалла.

Такими мыслями началась зима Павла. Скопившиеся в нем силы и намерения подходили к центру их кристаллизации. Так ему, во всяком случае, казалось.

Теперь он все присматривался — к себе и другим. При разговорах больше молчал, смотря на собеседника с бессовестным упорством, словно желал спросить, что тот ест и хорошо ли переваривает съеденное.

Если шутил, то резко и некстати. С ним становилось тяжело — даже Чужанину, не привыкшему смущаться чьими бы то ни было взглядами.

Разговаривал Павел только с дневниками своими.

2

Из дневника П. Герасимова.

15 ноября. Во мне что-то повернулось — круто. Тетка первая заметила. Сказала, что я лицом переменился и наконец стал похож на отца глазами, даже и брови, бывает, придерживаю, как он. Даже голос похож.

Сейчас началась сибирская солнечная зима. Всюду ледяной блеск, солнце плавает в желтом небе.

Тени — синие, глубокие.

Можно скрипеть, жаловаться на морозы, на необходимость прятаться от них. Но зима правомерна и обязательна. Все приспособили свои жизни к ней. Убери зиму — зачахнут. Но столь же нужно и лето. Быть сплошной температурной злобе нельзя. Злоба не может быть фундаментом жизни (что и доказал Георгий).

Я же злюсь, злюсь на мешающее мне. Но хочется жить.

Здесь такое — я обязан жить поперек всем неудачам, из упрямства, назло им.

После смерти Наташи во мне родилась неистощимая злоба к себе. Я мерзок себе слабостью движений (внутренних и наружных). Я стал противен себе слабостью работ. Но я улучшу себя так, что отец мог бы сказать мне: ты замечательный парень, я рад быть твоим отцом.

…Мы все улучшаем: железную лопату превращаем в экскаватор, даже к зубной щетке приделываем электродвигатель. А человек?.. Улучшаются его мускулы, здоровье.

А совесть?.. Ум?.. Моя совесть? Мой ум?

Я стараюсь понять, отчего все случилось? Шарю по закоулкам памяти, ищу виновного. И нахожу — себя!..

Ноябрь, 29-е. Достигнув уменья работать, я твердо решился на операцию, решил отрезать и выбросить гнилое!

Остаток легкого расширится, заполнит место больного.

Конечно, оперироваться мучительно. Еще меня беспокоит отход — десять процентов операций неудачных. А ну, если попадешь в эти десять процентов. Где гарантия?

Гарантия во мне самом! Я хочу, и все будет хорошо — я хочу!

Хочу писать отличные вещи, работать смело, пластичными слоями красок. Они, конечно, будут сопротивляться, станут кричать. Но я сломлю их и заставлю делать мое дело. Так хочу!