Читаем Квант удачи полностью

— Рин, — утробно простонал куратор, на коленях потянувшись к ученице, распростёртой в мастерской. Он смотрел сквозь плачущий призрак девочки на мёртвое тело, белевшее в полутьме. — Что я наделал…

Клеасса встрепенулась, приходя в себя посреди омута гаснущих, рассеянных чувств.

— Макс Нейман, — сказала она тихо и даже почти скорбно. — Вы признаёте свою вину?

— Да, — застонал тот. — Признаю! Признаю!

Мать и отец не пытались наброситься на убийцу или что-нибудь швырнуть. Не потому, что их и Макса ограждали силовые поля деловитых полицейских шмелей, а потому, что правда высилась на пути у чёрно-белых действий.

— Пожалуйста, — выговорил куратор, повернув багровое лицо к Норе. — Простите меня, я не хотел! Это не я убил Рину, это какой-то кошмар. У меня… были чувства к вашей дочери, но я их задавил… Простите! Как вам помочь…

Мать накрылась подушкой и беззвучно завыла в неё, отец поднял малышку на руки и вышел с ней на улицу, к утреннему солнцу, играть на многофункциональной площадке с другими детьми.

— Выставь работы Рин на аукцион, — сказал Одиссей. — А деньги отдай её семье. Им нужно убраться с этой планеты и вернуться на свободу.

Макс секунду смотрел на детектива расширенными глазами на багровом лице, затем резко кивнул и неразборчиво застонал, согнувшись под тяжестью того, что в данный момент не мог понять и принять.

Призрачная Рин утёрла слёзы, подошла к нему, наклонилась и положила руки на плечи. Что-то шептала и говорила, мужчина уставился на неё и слушал, как спасительный звёздный хор.

Затем она встала и подошла к Норе Шеллер.

— Мам, я знаю, как тебе больно, — сказала девочка, садясь на краешек кровати. — Я не настоящая, но во мне есть любовь твоей Рин. И я могу передать её вам с папой, хотя бы немного.

Цифровой оттиск Рин Шеллер светился, словно ожившая душа, и мать посмотрела на неё не так, как раньше. Ведь теперь у неё не было другой девочки.

Шмели накрыли Неймана парализующим полем и понесли к выходу, Клеасса посеменила туда, махнув Одиссею идти следом.

— Постойте!

Рин раздвоилась, и один её призрак подвёл детектива к нише в мастерской. Там лежали маленькие эфиограмы, пара десятков работ.

— Возьмите один на память, — сказала девочка. — Она бы этого хотела, уж я знаю.

— Есть самый первый эфиограм, что ты сделала?

— «Мои Мечты», — улыбнулась Рин Шеллер. — Простенький, вот он. Пожалуйста, возьмите.

Внутри Фокса шевельнулось нечто легкое, невесомое и неуловимое, но такое светлое, когда он взял в руки хрустальный шарик, созданный двенадцатилетней Рин.

— А что это? — он указал на потёртую детскую вещицу в уголке ниши.

— Любительский эмпато-сканер. Я с детства им играла и любила воровать у людей вокруг капельки эмоций. Проживать их, иногда несколько сразу, чтобы получались необычные комбинации. Так началось моё эмфари.

Она взглянула на Одиссея с немым сомнением в глазах.

— Вы очень умный, да?

— Я вижу, что у тебя какой-то вопрос.

— Может, вы знаете, — с надеждой сказала девочка. — Кохес не знал, и Макс тоже. Эмфари как медитация, погружение в глубину. Нужно абстрагироваться от себя, чтобы твои чувства не смешались с эмоциями, которые ты плетёшь. И говорят, у меня от рождения был выдающийся дар, может поэтому другие эмфари, которых я спрашивала, не слышали… это. А я слышала.

— Что слышала?

— Нир.

Одиссей рассматривал девочку и ничего не отвечал.

— Я его чувствовала, когда погружалась в сферы, но только краешком, и всегда хотела найти и понять этот нир.

— И что он такое?

— Сложно сформулировать… Это как слышать тишину посреди разной громкой музыки, разглядеть белый цвет в пестроте раскиданных цветов. Ведь человек всегда что-то чувствует, даже во время медитации внутри меня есть фон. Но что за этим фоном? Не равнодушие, не пустота, не апатия, а что-то другое…

Рин запнулась, почти стесняясь, но детектив не смеялся и не возражал, его взгляд был таким внимательным и согласным, что девочка с вдохновением продолжила:

— Как дыхание жизни, слишком тихое, чтобы его почувствовать! Я пыталась нащупать, и несколько раз даже почти получилось, когда входила в медитацию и достигала рассредоточения сознания до уровня созерцания. И там оно… проглядывало. Я назвала это нир , но не знаю, что означает это слово, оно просто однажды ко мне пришло, уже когда мы работали с Максом. И в тот день я поклялась, что обязательно найду нир и открою его для всех, и стану первой в галактике. Ведь не зря у меня был дар!

Она печально замолчала.

— Но я не успела. И теперь никогда не узнаю, что это такое. Вот и подумала, может вы знаете? И объясните мне?

Одиссей вспомнил, как висел в пустоте, и бездна чудовищно поглощала его, разъедая всё существо. В тот момент, без единой надежды спастись, самым нутряным слоем себя, как живого существа, Одиссей ощутил его: тихое, смиренное, радостное даже в горе, отвергающее страх, всепрощающее и всеобъятное. Чувство бытия.

Нир.

Он не мог рассказать об этом единственной, кто тоже прикоснулась к этому чувству, и даже дала ему подходящее имя. Не мог. Волнуясь, девочка ждала ответа.