Читаем Кузнец полностью

Кроме кузницы с леди Эйслинн в специально отведенном для нее кресле, бани были его любимым местом в замке Дундуран. Купальни, берущие начало из природного источника под замком и дополненные гипокаустом⁸, представляли собой разветвленную сеть бассейнов с подогревом. Природный источник был обрамлен скальными образованиями с прожилками сверкающих минералов, а также колоннами, поддерживающими сводчатые переходы. Полы были выложены замысловатой мозаикой из мелкой плиткой и стеклянных квадратов.

Ванны были разделены по центру металлической сетчатой перегородкой, отверстия были достаточно большими, чтобы пропускать воздух, но не позволяли заглядывать на другую сторону. Если бы женщина купалась на противоположной стороне, он смог бы разглядеть ее силуэт, но не черты лица.

Он всегда был осторожен, выжидал и убеждался, что в ванне никого нет, прежде чем взять себя в руки. Даже если женщина могла видеть только силуэт, его можно было узнать в Дундуране.

Хакон долго плавал, его тело было теплым и измученным.

Ситуация еще не вышла из-под контроля. Если он сможет избавить своего зверя от одержимости наследницей, возможно, тогда он, наконец, сможет серьезно подойти к поиску потенциальной пары. Той, которую он действительно мог бы заполучить, и с которой устроил бы свою жизнь.

Судьба, все это звучит так просто.

На самом деле все было совершенно не так.

Хакон заворчал и выпрямился. Выбравшись из воды, он схватил банную простыню и быстро вытерся, сунул ноги в свободные льняные штаны, которые надевал только для принятия ванны, и повесил простыню на шею.

Полный решимости оставить мрачные мысли позади, он начал подниматься по лестнице обратно в замок.

Он уже дошел до площадке, соединяющей лестницы двух частей купален, когда услышал тихие голоса и шаги, спускающиеся ему навстречу.

Хакон удивленно поднял глаза.

Леди Эйслинн и Фиа посмотрели на него почти так же, их лица были частично в тени от фонаря, который держала Фиа.

Обе явно направлялись в баню, льняные сорочки выглядывали из-под парчовых халатов. Платье леди Эйслинн было насыщенного бордового цвета, который отражал свет фонаря там, где оно изгибалось вокруг ее тела — плеч, бедер, пышной груди. Золотистые волосы мягкими, распущенными волнами ниспадали на плечи и спину, обрамляя прелестное лицо.

Она выглядела такой разбитой, какой Хакон никогда ее не видел, и он знал, что этот образ навсегда запечатлеется в его памяти.

Уши Хакона горели, он опустил голову.

— Миледи, простите меня, я…

— Нет, нет, не обращайте на нас внимания, — настаивала Эйслинн. Она прочистила горло, когда тишина затянулась.

Хакон осмелился поднять голову, не в силах сдержать жадного взгляда, устремленного на нее. Судьба, она была сама мягкость в свете фонаря.

Хорошо, что там была Фиа, потому что в противном случае Хакон не знал, смог бы удержаться от того, чтобы не натворить глупостей.

По крайней мере, еще больших глупостей, чем пробормотать:

— Рад видеть вас, миледи.

Он не представлял, как отчетливо бьется пульс у нее на шее. У него самого вырвалось мурлыканье желания, и хотя он знал, что должен отвести взгляд, он не мог.

— Я тоже, — сказала она низким, с придыханием голосом, который потянул его вверх по ступенькам, пока он не оказался всего на одну ступеньку ниже ее.

Ее блестящие золотые глаза изучали его лицо, и он задался вопросом, слышит ли она, как он взывает к ней: «Отошли Фиа, вернись ко мне, пойдем со мной».

Если она и слышала, то ничего не сказала. Ее губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни слова. Хакон уставился на эти губы, его тело качнулось к ней, как будто она была небесным телом, и его неумолимо притягивало в ее сферу.

— Спокойной ночи, мастер Хакон.

Он ошеломленно посмотрел на Фиа, увидев ее изогнутые в ожидании брови.

Хакон с трудом сглотнул. Блядь, что я делаю?

Он отступил как можно дальше назад, еще раз склонив голову.

— Спокойной ночи, миледи, Фиа, — сказал он и поднялся по ступенькам, перепрыгивая через две за раз.

К тому времени, когда он был надежно заперт в своей комнате, пульс стучал в ушах, а член торчал в нижнем белье.

Он никогда не забудет, какое зрелище она собой представляла — мягкая, сияющая, совершенная. И она никогда не будет принадлежать ему.



Эйслинн долго лежала без сна, тело было разгоряченным, несмотря на то, что она давно обсохла после ванны. В самые глубокие ночные часы в замке было тихо и безмолвно, все, кроме ночной стражи, разошлись по своим комнатам. И все же Эйслинн не могла успокоиться, не могла отвлечься от вида кузнеца, выходящего из бань.

Еще одна волна тоски захлестнула ее при воспоминании о нем, влажном после ванны, с каждым тяжелым мускулом, резко очерченном тенями в свете фонаря. Она не могла перестать думать о том, как его мокрые волосы были зачесаны назад, и как капли воды собирались на заостренных кончиках его ушей. Его щеки порозовели от пара, а кожа была гладкой и упругой.