Читаем Курс полностью

Самой большой проблемой был полный запрет Бабкова под страхом расстрела на любой «Запад». Андрюха не раз предпринимал попытки переубедить начальника курса, приводя различные аргументы, но это бесило Саныча, и на вопрос «что им ставить?» Саныч, не задумываясь, выдавал: «Ставь им “Чунгу-Чангу” – знаешь, как будут плясать!» Отлучение Бабкова из зала в процессе дискотеки всегда мониторилось несколькими десятками глаз, и при каждом таком событии вся толпа, прихлынув к ведущему, дружно скандировала: «Ставь Запад!» У Андрюхи оставалось два выбора: провалиться сквозь землю или нарушить приказ. И часто выбирался второй вариант.

Саныч появлялся незамедлительно, и вечер мог быть досрочно завершён. Правда, после уговоров тех, кто был в авторитете у начальника курса, дискотека возобновлялась. Саныч же то вытаскивал Андрюху на улицу и на его глазах жёг в урне самое ценное, что у него было, – кассеты с качественнейшим западом, а то и вовсе выносил самый страшный приговор – лишение нескольких дней отпуска.

И всё бы это можно было перетерпеть, но подкрадывался момент наступления обстоятельств, воспоминания о которых легли, пожалуй, самым большим камнем на душу Андрюхи. Подробности он никогда не любил вспоминать, и со временем они так и стёрлись из памяти. Но «увлечение» было ярким, хотя изначально что-то подсказывало, что бесперспективным. Со стороны всё казалось очень крутым, и однокурсники оценивающе подбадривали Андрюху, абсолютно не подозревая, что у него в душе. Увлечение сорвалось в сбегание в увольнения, в дискотеки, иногда в самоволки, и крыша поехала. Без подробностей… Он просто перестал писать Татьяне. А она почувствовала сразу и сразу спросила в письме: «У тебя кто-то есть?» Так никогда и не смог потом он понять, каким нужно быть дебилом, чтобы не почувствовать, кто есть кто, и пнуть человека, который реально был достоин стать для тебя самым близким и дорогим в жизни. И этим дебилом был он. И этот дебил умудрился написать: «Да. Прости!»

Однокурсники потом женились по несколько раз. Особенно те, кто начал этим заниматься с первых курсов. Сколь велика была страсть, столь непродолжительной была и супружеская жизнь. И в первые годы после училища, когда страсть уже улеглась, оказывалось, что ценить и беречь нечего. Разбегалось большинство. Легко. Без сожалений. По крайней мере так это выглядело со стороны. Многие оставались врагами. Андрюха не верил своим глазам и ушам, слушая гневные суждения от своих однокурсников в адрес тех, по ком они реально сходили с ума и готовы были на всё ради нескольких минут или чтобы просто увидеть. Что это было? Побочные явления казармы? Многолетней жизни взаперти и под психологическим прессом? Или непонимание, что любая страсть – это только повод и временное явление? И когда через 3–5 лет она неминуемо пройдёт, должно остаться что-то более важное? Наверное, всё вместе. Наверное, действительно нет смысла тянуть ради долга, если реально стали чужими. Но ведь многие просто загорались новой страстью и бездумно рушили то ценное, что у них было. А потом загорались и в третий, и в четвёртый раз. Со стороны всё обставлялось так, как будто и нет оставленных после себя обломков и разрушенных жизней.

Ценности деградировавшего общества поощряли всё это. Но Андрюхе хватило одного раза и навсегда. Как вживлённый в мозг электрод заставлял сжимать до хруста пальцы и закрывать от боли глаза, когда из глубин памяти предательски вылезало это воспоминание о кратких фрагментах диалога переписки: «У тебя кто-то есть?» – «Да. Прости!» Никоим образом это обстоятельство не сочеталось с образом Татьяны. Той, кто в его понимании так и останется именно его человеком, которого ему дали в награду за что-то. Может быть, самую большую награду. «Но не время, нет, не время разлучить сумело нас», – как там у Саруханова? А первое реальное испытание, которое полный придурок так легко завалил. События ещё имели продолжение. Но урок уже начинал усваиваться. Может быть, не совсем пока. Вживлённый в мозг этим уроком электрод будет срабатывать много лет всю оставшуюся жизнь, и только от кратких мыслей о том, что можно в принципе бросить того, с кем разделил столько лет своей жизни, и причинить боль. Какие могут быть у кого варианты построить новое счастье на обломках чужого?

Здесь их позиции и вся жизнь резонировали с Санычем абсолютно. При всех слухах, подколках, приукрашенных историях и домыслах Саныч, как и Андрюха, впадал в ступор от одной мысли, что можно не то, чтобы бросить жену, а хотя бы дать повод беспокоиться об этом. И это не был страх осуждения или других общественных последствий. Тут напрямую включался инстинктивный страх и животная реакция защищать того, кто тебе был столько лет дорог, даже от себя самого. «Что бы ни было, твои проблемы – это только твои проблемы! И не вздумай даже намёками переложить их на голову жены и детей! Делай что хочешь! Но не за их счёт!» – так учил Саныч. И показывал пример своей жизнью.