Читаем Курс любви полностью

Наша вера в то, что у родителей, возможно, есть доступ к высшему Знанию и опыту, берет начало из детства. Родители выглядят – до поры до времени – удивительно сведущими. Наш преувеличенный пиетет перед предками трогателен, но еще и чрезвычайно сомнителен, поскольку делает их основными объектами обвинения, когда мы постепенно обнаруживаем, что они ошибаются, порой недобро, в чем-то невежественны и совершенно не способны избавить нас от тех или иных бед. Может понадобиться время (до четвертого десятилетия или последних свиданий в больнице), чтобы выработалась более великодушная позиция. Новое состояние родителей, болезненных и напуганных, физически убедительно подтверждает то, что всегда было верно психологически: родители – это неуверенные в себе, уязвимые создания, больше побуждаемые к действию тревогой, страхом, нескладной любовью и бессознательным насилием, нежели божественной мудростью и моральной чистотой, их нельзя, следовательно, вечно считать ответственными как за их собственные недостатки, так и за наши многочисленные разочарования.

При таких настроениях, когда Рабих способен наконец-то отмежеваться от своего эго, он может более легко прощать – и не просто одного-двух человек. Возможно, даже в крайнем случае, что ни одно человеческое существо больше не остается вне круга его симпатии.

Он видит доброту в самых неожиданных местах. Его трогает доброжелательность заведующей канцелярией, вдовы лет пятидесяти пяти, чей сын только что отправился в университет в Лидсе. Она жизнерадостна и крепка и этими своими необычайными достоинствами делится со всеми всякий час каждого рабочего дня. Ей труда не составляет поинтересоваться здоровьем и успехами всех сотрудников. Она помнит дни рождения и заполняет минуты ничегонеделания разговорами, которые всегда ободряют и тешат. Молодым человеком он и внимания не обратил бы на подобное мелкое проявление достоинства, но ныне жизнь его уже достаточно обкатала, чтобы научить наклоняться и подбирать благодеяния помельче, откуда бы они ни исходили. Без раздражения и без гордыни Рабих стал несколько приятнее.

Больше стало в нем готовности быть великодушным – от понимания, сколь во многом нуждается он в милости других. Когда другие злопамятны, он больше заинтересован в смягчении обстоятельств и в любых крупицах истины, бросающих менее морализирующий свет на зловредность и плохое поведение. Цинизм дается слишком легко – и ни к чему не приводит.

Ему – впервые в жизни – открывается красота цветов. Он помнит, как в юности только что не ненавидел их. Тогда казалось глупым, что кто-то способен испытывать радость от такого пустяка, да еще и такого недолговечного, находясь в окружении, несомненно, более величественного и более долговременного, к чему следовало бы стремиться. Ему самому нужны были слава и сила. Задерживаться у цветка было символом опасной уступки. Ныне он начинает понимать смысл. Любовь к цветам есть следствие скромности и примирения с разочарованием. Что-то должно постоянно идти не так, прежде чем мы станем восторгаться стебельком розы или лепестками колокольчика. Однако стоит нам осознать, что великие мечтания всегда так или иначе требуют компромисса, как мы с признательностью обращаемся к этим крохотным островкам умиротворяющего совершенства и восторга.

По меркам неких идеалов успеха, его жизнь стала глубоким разочарованием. Но он также способен понять, что в конечном счете не велико достижение просто зациклиться на неудаче. Есть доблесть в способности выявить в своей жизни снисходительную, обнадеживающую перспективу, в понимании того, как быть другом самому себе, поскольку есть у тебя обязанности перед другими, какие надо исполнять.