Читаем Курс любви полностью

– Теперь понимаю, о чем вы, – поддразнивает она. – По правде, это случилось в самый первый раз, когда мы шли к ресторану. Я заметила, как хорошо на тебе сидят джинсы, и не переставала думать об этом все время, пока ты развивал скучную тему про проект, который мы должны сделать… и потом позже, уже ночью, представляла себе, растянувшись на этой самой кровати, на которой мы лежим прямо сейчас, как оно будет добраться до твоего… Словом, о’кей, я тоже сейчас застесняюсь. Так что, может, все идет своим чередом.

То, что вполне приличные на вид люди способны таить в себе неприличные и откровенные фантазии, при этом внешне оставаясь якобы заинтересованными лишь в дружеском трепе, до сих пор поражает Рабиха как какой-то совершенно удивительный и глубоко восхитительный феномен, который немного успокаивает чувство вины по поводу его похотливости. То, что ночные фантазии Кирстен были о нем, в то время как с ним она вела себя сдержанно, и что она теперь так страстно и прямо в этом признается – делает этот день лучшим в жизни Рабиха.

При всех разговорах о сексуальном раскрепощении истина в том, что таинственность и доля стыдливости в половых отношениях остаются такими же, какими были всегда. Мы все еще, как правило, не в силах заявить, что мы хотим сделать, как и с кем. Стыд и подавление влечения – это не только то, что наши предки, застегнутые на все пуговицы религии, прятали в себе по причинам неясным и ненужным: такое отношение к сексу обречено остаться на века, – как раз это и наделяет силой те редкие моменты (их, возможно, набирается лишь несколько в течение всей жизни), когда незнакомый человек приглашает отбросить бдительность и признается, что хочет почти в точности того же, чего вы некогда тайком, мучаясь виной, жаждали сами.

К тому времени, когда они заканчивают, уже два часа ночи. Сова ухает где-то в темноте. Кирстен спит в объятиях Рабиха. Она выглядит доверчивой и умиротворенной, грациозно скользя в потоке сна, тогда как он стоит на берегу, всеми силами не желая окончания этого чудесного дня, вновь переживая ключевые события. Он видит, как слегка подрагивают ее губы, словно она читает самой себе книгу на каком-то неведомом языке ночи. Время от времени она, кажется, пробуждается на миг, удивленная и испуганная, зовет на помощь, восклицая: «Поезд!» – или с еще большей тревогой: «Уже завтра, его отправили!» Он успокаивает ее (у них вполне достаточно времени, чтобы добраться до вокзала; она завершила все необходимое для испытания), берет ее руку, словно родитель, готовящийся перевести ребенка через оживленную улицу. Нечто большее, чем простая застенчивость, не позволяет им называть содеянное «занятием любовью». У них не просто был секс: они превращали в физическую близость свои чувства – благодарности, нежности, признательности и покорности.

Мы называем такое эйфорией, кайфом, только, возможно, на самом деле мы имеем в виду восторг от наконец-то полученного позволения выпустить свои тайные «я» и от открытия – наши возлюбленные вовсе не пришли в ужас от того, какие мы, а предпочли ответить одним лишь поощрением и одобрением.

Стыд и привычка таиться во всем, что касается секса, появились у Рабиха, когда ему было двенадцать лет. До того были, конечно же, несколько случаев мелкой лжи и маленьких грешков: он украл монетки из отцовского кошелька; он просто притворялся, что ему нравится тетя Оттили, и как-то днем в ее душной, стесненной квартирке возле идущей в гору Корниш дороги он списал все домашнее задание по алгебре у своего блистательного одноклассника Мигеля. Но ни один из этих проступков не вызвал у него чувства изначального отвращения к себе.