Читаем Курорт полностью

Виктор перезвонил. Со второй попытки все получилось. Босс звучал очень четко – даже слишком четко, увы. Когда-то казавшийся ангельским, теперь голос Виктора был гнусавым, а интонация – назидательной и надменной, очень фальшивой, явно взятой в аренду: «Я хочу заказать тембр начальника, вразумляющего подчиненного».

Виктор сообщил вот что: число подписчиков Лизы Райской сократилось на десять процентов за месяц. Митя работает спустя рукава, а эта работа не терпит формальности. «Чтобы писать как Лиза Райская, нужно мыслить как Лиза Райская», – выдал ангел-хранитель и босс. Митя терпел, пока Виктор читал ему нотацию, состоявшую из какой-то мотивационной жвачки, тренинговых слоганов. Закончил Виктор чуть ли не следующим: «Никто тебя не полюбит, пока ты сам себя не полюбишь». Митя поддакивал. Вроде не увольняют, вынес он главное.

– Проверь телеграм, – сообщил Виктор далее. – Скинул тебе чаты наших моделей. Ничего туда не пиши, просто читай.

– Хорошо, конечно.

– Впитывай их манеру, синтаксис, образ мыслей. Ты должен почувствовать, чем они живут. Завтра вечером, до шести по Москве, жду от тебя сочинение, тема такая: «Образ вебкам-модели в телеграм-чате “Заюшки ХХ”». С цитатами. Не меньше восьми тысяч знаков. – Виктор выдержал паузу, чтобы сказать что-то значительное: – Ты услышал меня?

– Я услышал, – среагировал Митя.

Его жизнь повисла на ниточке. Теперь она зависела от того, сможет ли Митя влезть в шкуру вебкам-модели, прочувствовать по-настоящему, чем она живет. Митя никак не думал, что почти в сорок лет жизнь подкинет ему подобное испытание. Пожалуй, если бы знал заранее, то выбрал бы не рождаться на свет.

* * *

Поначалу сочинение на тему «Образ вебкам-модели в телеграм-чате “Заюшки ХХ”» шло достаточно бойко, но увязло на середине: энергии не хватало. Нужно было поесть. Митя пересчитал мелочь: осталось что-то около десяти лари. Хватит только на очень скудный обед. Хотелось жареной рыбы, но в прибрежном кафе она стоила четырнадцать или даже пятнадцать. Десяти хватит лишь на горшочек лобио и стакан минералки.

Митя решил попросить денег у Паши. Спустился, постучал в дверь. Паша, одетый в узбекский халат, осмотрел Митю с брезгливостью. В голове у Мити вертелись неловкие обороты из репертуара уличных попрошаек: «Прости, что к тебе обращаюсь… Случилась беда… Если не жалко…» Похоже, эта работа мысли отражалась у него на лице.

Митя вдруг осознал, что превратился в готового персонажа сатирических роликов, которые выпускали госмедиа: в том числе и его бывшие работодатели. Взгляните на типичного релоканта. Нелепый толстяк с блуждающим взглядом, который как зомби бродит по набережной. Оторванный от корней, он медленно сходит с ума: гладит уличных псов, сочиняет стихи. Иногда сердобольные аборигены угощают его лобио. Иногда приходится воевать с бродячими псами за остатки еды.

Беседа в дверях была мучительной для обоих. Паша не знал, как поступить. Он ненавидел такие ситуации: слишком жаден, чтобы дать в долг, слишком нерешителен, чтобы отказать твердо, недостаточно быстро соображает, чтобы придумать удачную ложь. В итоге он отсыпал Мите в ладони всю мелочь, скопившуюся на тарелке в прихожей. Вышло 11,25 лари. Что ж, не так уж и плохо.

– Спасибо, дай бог здоровья! – сказал Митя тоном профессионального плакальщика и ушел прочь.

Внизу был Ренат, мылил свой мотоцикл. С голым торсом, весь в пене: казалось, что Митя угодил в порнофильм или рекламу дезодоранта. Митя даже огляделся по сторонам: нет ли где съемочной группы.

Ренат дать взаймы отказался, но сообщил доверительным шепотом, что попросить стоит у Димы.

– У Димы? Я думал, он на фронтах.

Ренат тщательно вытер руки салфетками, после чего сообщил, что Дима приехал на днях, как раз когда они развлекались в Тбилиси. Тихо уехал и тихо вернулся неделю спустя. На лице у Рената играла улыбка, но не издевательская, а, как обычно, бесстрастная.

– И его отпустили?

– История мутная. Я не вдавался в подробности. Ясно только, что он приехал в Д. на несколько дней и понял, что это не для него. Видимо, документы подписать еще не успел и вернулся.

Митя подумал, что так и не спросил у Рената, почему он сам не поехал на фронт со своим боевым опытом. То есть в целом, наверное, понятно и так, но все же хотелось подробностей.

Поколебавшись немного, Митя отправился к Диме. В нем боролись отвращение и жалость к себе, покорность судьбе и злоба на мир, который принудил его к постыдной капитуляции. Реальность уже откровенно потешалась над ним.

«Сегодня день унижений, да будет так», – постановил Митя, с мрачным самодовольством остановившись у номера Димы и Насти. Он постучал в дверь.

«Вот такой я жалкий, ничтожный», – мысленно повторял Митя, сам удивляясь этой странной и новой интонации «подпольного человека», которая вдруг овладела им.

Дима выглядел немного смущенным, но свежим, довольным. Перебив Митю, который сразу же растерял свой запал «подпольного человека» и теперь сбивчиво бормотал, Дима спросил:

– Сколько?

– Долларов триста хотя бы. А лучше четыреста.