Лучший друг? Ну, дела. Я так не считал. Мы были знакомы несколько лет, это верно, но только как партнеры по бильярду и по викторине. Меня не слишком волновали такие понятия, как «лучшие друзья», – я не видел в них смысла. Ваши лучшие друзья, насколько я могу судить, это ваша жена и дети – семья, которую вы сумели построить. Едва повзрослев, скажем после четырнадцати, вы уже перестаете обзаводиться лучшими друзьями. Но мне не хотелось обострять обстановку, потому что Мик чувствовал себя оскорбленным не на шутку.

– Ну ладно, прости…

– Да пошел ты…

Так мы и сидели, молча отхлебывая пиво, пока я не сдался и не решил рассказать ему все как есть. Тем болёе, что утаивать по большому счету было нечего.

Я рассказал ему про свои дела с Шейлой, даже как она повесила мне занавески; рассказал, как пытался собрать шкаф, ну и под конец рассказал про Чарли и о том, что она сидит в тюрьме в Чиангмае.

Лицо у него еще больше раскраснелось. Он выглядел так, словно жалел, что затеял этот разговор. Он даже сказал:

– Да ну, ты все это нарочно придумал.

Но я заверил его, что ничего не придумал и что мне самому хочется, чтобы это оказалось выдумкой.

– Где этот городишко?

– В Северном Таиланде.

– Тогда почему ты еще здесь?

Я пожал плечами. Мы вспомнили то, что знали о Таиланде, но знали мы чрезвычайно мало. Раньше эта страна называлась Сиамом – у нас в викторине был такой вопрос. Мик припомнил о секс-туризме в Бангкоке, но тут же пожалел о сказанном. Я слышал, что студенты с легкостью связываются оттуда по e-mail. А что мы знали о наркотиках? Мик однажды проглотил какую-то гадость, но еще в школе. Да еще сынишка моего напарника рассказывал, что в Голландии разрешено курить травку. В конце концов, когда добавить было уже нечего, Мик заказал еще по кружке пива.

– Ну что, ты едешь туда?

– Да…

– Когда ты последний раз видел Чарли?

– Два года назад.

Строго говоря, это было не совсем так. Да, прошло два года с той поры, когда мы виделись последний раз. Но я помнил еще телефонный разговор, о котором даже Шейле не обмолвился, и для того у меня были причины. Звонок пришелся не ко времени, она звонила примерно полгода назад, когда у меня с Шейлой отношения были натянуты до предела.

– Чарли?… У тебя все в порядке? Куда ты пропала?

– Мама дома?

– Нет.

– Хорошо. Тогда сразу к делу. Папа, у меня трудности, мне нужно пятьсот фунтов.

– Какие трудности?

– Неважно. Просто скажи, дашь или нет.

– Ты беременна?

– Не смеши меня. Дашь или нет? Папа, мне позарез нужно.

– Чарли, что с тобой, черт побери?

– Дашь, папа? Дашь или нет?

Никому не позволено вести себя таким образом. Ни единого слова о себе – просто дай денег.

– Дам.

В трубке послышался вздох.

– Спасибо. Я в Лондоне. Запиши адрес. Чек пошлешь по почте.

Это я как-то не понял.

– Заедешь домой, заберешь деньги.

– У меня нет времени, папа.

– Для чего они тебе?

– Ты пошлешь чек или как?

– Нет. Приезжай. В любом случае так будет быстрее.

Тогда она разозлилась:

– Все у тебя непросто, папа.

– Быть отцом, Шарлотта, не простое дело. Она повесила трубку. Разговор закончился. Шейле я об этом звонке не сказал, Мику тоже.

У меня было такое тягучее чувство, что, может, Чарли не попала бы в тюрьму, если бы я тогда выписал чек и отослал его по почте. Но я не мог этого сделать. Не мог, потому что меня сжигали тревога, боль и печаль и я хотел использовать ее нужду в тех деньгах как рычаг, чтобы вернуть ее себе, в свою жизнь.

Тем временем в желтом электрическом свете пивной Мик помахивал ладонью перед моим лицом, пытаясь вывести меня из раздумья. Он пригнулся и устремил на меня один из тех проницательных взглядов, которые достают до самого дна души.

– Тебе понадобится помощь, – провозгласил он. – Я тебе помогу.

– Что?

– Что слышал.

И хотя мне казалось, что я уже дошел до крайней точки отчаяния, в этот миг мое сердце дрогнуло и пошло вглубь, как получивший пробоину «Титаник».

4

– Значит, едешь, – сказал Фил.

– Еду.

Фил – мой сын – имел обыкновение провозглашать очевидные истины всякий раз, когда чувствовал себя не в своей тарелке. А в моем присутствии он частенько чувствовал себя не в своей тарелке. Я подумал, что перед вылетом в Чиангмай должен ввести его в курс событий. Мы не были близки, Фил и я. Вот с Чарли мы были близки, особенно до ссоры. Я всегда чувствовал, что Фил молчаливо меня не одобряет; а он знал, что я думаю про его образ жизни.

Он жил в доме послевоенной постройки на окраине Ноттингема, примерно в часе езды от нас. Мы с Шейлой виделись с ним пару раз в год, чаще всего на Рождество, когда он выполнял свой сыновий долг, нанося нам визит. Он всегда приносил рождественские подарки, свидетельствующие о его крайней скаредности: пакетик фиников для Шейлы, пластмассовый нож для бумаги с ручкой в виде рыбки – мне. В прошлом году он принес зубную щетку для Чарли, и, когда я сказал ему, что его сестра не приедет на праздник, он забрал подарок из-под елки, чтобы увезти домой.

– Забрать твое пальто?

– Нет, я не раздеваясь, – отказался я. У него дома было холодно.

Мы прошли через унылую гостиную с двумя креслами перед затухшим камином.