Я не нашел в книге ни малейшего намека на то, с какой стати Чарли могла взяться за транспортировку опиума. Однако в книге была уйма другой информации, и довольно мрачной. Я прочитал, например, что в 1993 году в Таиланде был объявлен День борьбы с наркотиками. На этот день были приглашены представители правительств ряда стран. Китайцы, по крайней мере, приняли участие в «празднике». Тогда был проведен показательный судебный процесс над ста наркокурьерами, а затем, перед началом матча, их отвезли на футбольный стадион. Там под музыку военного оркестра танцевали девушки с шелковыми лентами, демонстранты проносили раскрашенных драконов, запускали воздушных змеев. Затем осужденных вывели на поле, выстроили в ряд и расстреляли. После этого состоялся футбольный матч.

Вот такой Международный день борьбы с наркотиками – сплошная китайщина.

Ужасно. А ведь Чарли любила футбол. Я еще полистал книжку, потом отложил ее, попил пивка и взялся за Китса с Кольриджем.

Но они у меня не пошли. Я не большой любитель поэзии, стихи меня не трогают. Китс оказался совсем никакой. Вроде «воздушного пирожного» – такого воздушного, что его и нет совсем. Не за что ухватиться. Я пытался найти что-нибудь, что позволило бы мне ответить на вопрос: почему Чарли – счастливая молодая девушка (по крайней мере на вид) – решила променять свою нормальную жизнь на наркотики? Ну и в целом, конечно, не об одной же Чарли речь. Так или иначе, если Ките и был наркоманом, проку от его стихов не было никакого.

Кольридж мне приглянулся чуть больше. По крайней мере я его понимал. Я прочел поэму – ту, что указала Люси, – которую он в трансе писал. Называлась она «Кубла Хан» [14] и действительно обрывалась так внезапно, как будто почтальон постучал. Кольридж писал про «райское молоко», и я подумал – может, это про опиум? Хотя кто его знает?

Мои мысли переключились на хиппи, который втерся в нашу команду. Люси сказала, что его зовут Деккер. Не знаю с чего, но я задумался, а не Деккер ли доставал для Чарли травку. Что ни говори, городок у нас маленький. Может, он ее и подсадил?

Я выпил еще пару баночек перед сном, но не мог заснуть. Все думал о поездке и о том, как утрясти дела на работе. А еще я надумал поговорить с Деккером без обиняков.

7

Я искал «крайнего». Так уж я себя накрутил, вот крайний и нашелся.

Мысленно я даже представил несколько вполне возможных случаев. Деккер – этот хиппи с душком – завсегдатай молодежных баров. Деккер – остроумный весельчак, посмеивающийся над устоями общества и ни во что не ставящий таких работяг-бедолаг, как я, курящий косячок и временами запросто пускающий его по кругу. Деккер – с важным видом рассуждающий о «лирической волне» в песенках очередной группы онанистов из Манчестера, а потом раздающий юнцам «колеса». Бог мой, я уже видел, как он слоняется у ворот школы и продает фасовки «веселых конфеток». И всякий раз – в баре или на школьном дворе – неподалеку оказывалась Чарли с восторженно сияющими глазами. Чарли, дымящая его сигареткой, глотающая его «колеса», упоенно внимающая его несусветной болтовне.

Я знал, что ничего этого не было, но прокручивал эти сценки снова и снова. И на работе, колупаясь в штукатурке или прикручивая распределительный щиток, я с такой силой сжимал инструменты, что у меня руки дрожали.

Подрядные работы в новом доме подходили к концу. Приходилось на чердаке, под козырьком, тянуть кабель чуть не на коленях. Лицо у меня было мокрым от пота и грязным от пыли. Выбравшись из тесного закутка, я отер пот рукавом, открыл пачку дюбелей и вытянул один зубами. Я подумал про Деккера, как было бы здорово двинуть его по физиономии так, чтобы челюсть у него потом врачи в желудке искали. Вот тогда бы я его и спросил, что ему известно о Чарли.

Я вогнал дюбель в перегородку, и вся стена качнулась. Разве так строят! Тоже мне строители хреновы! И ведь никогда не подумают о тех, кто здесь потом будет корячиться с долбаной проводкой. Я пополз обратно.

Всю неделю я только о Чарли и думал. Как будто она уже умерла, а я вернулся с похорон и все перебираю старые фотографии. Когда она была еще совсем маленькой, я часто заходил к ней в комнатку посмотреть, как она спит в своей кроватке. Я мог стоять там часами, просто глядя на нее, на чудо ее существования. Почему-то, когда она спала, ее прямые волосы сбивались в кудряшки, как будто она летит, овеянная легким теплым ветерком. Она словно парила во сне – одна ручка закинута за голову, другая откинута за спину. Создавалось полное впечатление полета сквозь красочные и музыкальные сны, такие свежие, какие только в два года от роду и можно увидеть.

Я мог спокойно простоять там полчаса, гадая, где она приземлится. Наверное, мне и самому хотелось полетать вместе с ней.