Потом Иоаким вспомнил, как он тут же отверг мысль, что старик с клюшкой его разыгрывает: странно было предположить, что пожилой и с виду достойный человек подшучивает над усопшим на его похоронах. Скорее всего, старческое слабоумие… полубезумный старикан каким-то образом узнал о поминальной церемонии в отеле и ударился в сенильные рассуждения по поводу всего, что взбредёт в голову.

— В Швеции он был, разумеется, Виктором Кунцельманном. А в Германии его чаще всего называли Густав Броннен… Если вспомнить, что в одном и том же человеке часто уживаются самые различные черты, одного имени явно мало. Это было бы просто убожество — всего одно имя… Мы подсознательно это понимаем, не правда ли… откуда тогда два или три имени при крещении, прозвища, клички… имена второй, третьей, четвёртой живущих в одном и том же человеке личностей.

Он почесал голень остриём клюшки и добродушно улыбнулся.

— У вашего отца было несколько nom de guerre[37]. Как поставщик… как бы это сказать… новообретённых шедевров, вновь открытых работ старых мастеров, он всегда учитывал всё — спрос, провинанс[38], риск разоблачения. И его имя было безупречным — оно олицетворяло историческую правду, качество… Доверие к нему не знало границ.

Что он такое говорит, подумал Иоаким, чушь какая-то… И в то же время всё происходящее почему-то не вызывало удивления, словно это и были ответы на те вопросы, про которые он даже не предполагал, что они у него есть.

Насколько хорошо вы знали отца?

Вы можете называть меня Георг. Георг Хаман. Когда-то, много лет назад, у нас с вашим отцом был магазин филателии и автографов в Берлине. Мы познакомились ещё до войны. Вам это, должно быть, кажется странным. Вы меня никогда не видели и наверняка никогда обо мне не слышали.

У выхода Жанетт беседовала с соседями Виктора. Эрланд Роос одиноко сидел в углу. Похоже, его не устраивала политическая ситуация в Южной Скандинавии. Большинство гостей были знакомы не один десяток лет, они стояли группами, разговаривая о Викторе. Всё как всегда, подумал Иоаким. Нормально, если в этом слове вообще есть какой-то смысл.

— Виктору тогда было семнадцать, — сказал Хаман. — Наша встреча была довольно драматичной. Я был на несколько лет старше, и мне выпала роль… не знаю, как определить… да неимением лучшего, скажем так: роль ментора. Последний раз мы виделись… — он неожиданно поглядел на наручные часы, — восемь дней и семь часов назад. Я заказал картину и приехал её забрать. Дюрер. Поддельный Дюрер, скажет невежа. Но ваш отец не успел закончить работу.

— Мне кажется, это глупость — подделывать Дюрера.

— В нормальных условиях — разумеется. Слишком много возникает подозрений. Но не в этом случае. Мне удалось найти покупателя, а тот в свою очередь запасся воистину доверчивым заказчиком.

На какую-то секунду Иоаким понял, почему понятия «головокружение» и «мошенничество» в шведском языке обозначаются одним и тем же словом — svindel. Этот двойной смысл имеет глубокие семантические корни, подумал он. Блеф, который заставляет человека терять опору, у него начинает кружиться голова, и он мало что соображает… весь миропорядок рушится…

Они перешли в вестибюль отеля и уселись в кресла. Незнакомец продолжил свой рассказ, в голосе его сквозили минорные ноты. Наконец он спросил:

— Вам, наверное, интересно, почему я всё это вам рассказываю. Но если прожить жизнь так, как мы с вашим отцом, непременно начинаешь запутываться в собственной лжи. Правда кажется непреодолимой, вернуться к ней невозможно, то есть помехой правде является сама правда…

Иоаким всё ещё держал в руке пустой бокал. Он чувствовал себя на удивление трезвым, трезвее, чем когда-либо за много, много лет.

— Я покажу вам ателье отца, — сказал старик. — Завтра у нас будет такая возможность. Думаю, вы и понятия не имели, что оно из себя представляет. Виктор, разумеется, показывал вам то, что хотел, чтобы вы увидели.

* * *

Репродукции оригиналов лежали на столе, свидетельствуя о несравненном мастерстве Виктора-копииста. Альбом Дюрера развёрнут на снимках из Купферштик-кабинета в Берлине и музея Цвингер в Дрездене. Мотив одной из гравюр, изображающей купальню, Виктор скомбинировал с ксилографией под названием «Христос в Гефсимане». Он написал мотив маслом, в манере раннего Дюрера. Сцена имеет ярко выраженный гомоэротичный характер: несколько обнажённых юношей в купальне. На заднем плане один из них наклонился к партнёру для поцелуя. Тела написаны до жути великолепно, но лица отсутствуют, разве что один из купальщиков имеет явное сходство с Виктором… На мольберте рядом — халландская жанровая картина из офиса Семборна… Копия, разумеется.

— Какое мастерство, а? — сказал Хаман. — Жаль, что Виктор не успел. Заказчик был бы счастлив выше головы.

— И сколько ему надо было времени, чтобы закончить? — спросил Иоаким.

— Неделю, чтобы завершить картину. И ещё несколько дней кропотливой работы, чтобы состарить её на пятьсот лет.