Читаем КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН полностью

Написать что-то на старинном второразрядном полотне и создать «вновь открытую» работу мастера Виктору было не так уж трудно, был бы подходящий мотив. Проблема была в другом — красочный слой при этом станет неестественно толстым. Новые краски проникают вглубь и действуют на подмалёвок — во-первых, могут появиться смещения в структуре, а во-вторых, живопись может потерять стабильность, поскольку старый красочный слой никуда не делся. Можно, конечно, попытаться снять старые краски пемзой. Это потребует ангельского (или дьявольского?) терпения, потому что всегда есть опасность повредить сам холст, и огромного труда — шлифовать и шлифовать, как краснодеревщик, наждачной шкуркой с постепенно уменьшающимся зерном… но может оказаться, что игра стоит свеч.

— А нельзя ли отмыть холст? — спросил Георг, выслушав его объяснения. — Щёлочью или каким-нибудь моющим средством?

— Нет, нельзя, потому что по закону капилляров растворители образуют тонкий слой на поверхности, и это легко разглядеть с обычной лупой.

Виктор решил попробовать разные методы и начал работать одновременно с несколькими полотнами. На двух повреждённых картинах в стиле барокко из запасов Тугласа, написанных какими-то неизвестными деревенскими художниками, он воспроизвёл новый мотив в стиле Эренштраля, прямо рядом со старым.

— А что делать с подписью? — спросил Георг. — Давай представим, что мы решили поставить имя Эренштраля.

— Счистить старую, зашпатлевать, загрунтовать и расписаться.

— А почему не просто закрасить?

— Потеряем баланс. Лучше записать старую подпись листвой или каким-нибудь орнаментом, а имя Эренштраля поставить в другом месте. Может быть, даже на обороте.

— Ты говоришь как-то не очень убеждённо.

— Потому что это может вызвать подозрения. У меня бы вызвало. Лучше всего процарапать новую подпись иглой…

— И проткнуть полотно… это, по-моему, вредительство…

— …а потом нанести краску мастихином. Новое имя как бы погружается в полотно четырёхсотлетней давности и не смешивается с окружающими красками. Ещё надо повозиться — убрать старый лак и нанести новый.

Георг открыл было рот, но Виктор его опередил:

— Знаю, знаю, что ты думаешь — а почему бы не купить похожего на Эренштраля художника, поменять подпись — и бац! Цена возрастает вдесятеро, и мы экономим кучу времени и работы. Но так не годится. Мы собираемся продавать картины знатокам — крупным коллекционерам или музеям. Работа должна быть идеальной… более чем идеальной. Не должно остаться ни одного вопросительного знака. Короче говоря, такие понятия, как «оригинал» и «подделка», должны потерять всякое значение.

Виктор выбрал для дебюта именно Эренштраля по нескольким причинам. Старый придворный художник был известен за границей, но не в первых рядах, поэтому настоящих экспертов по его творчеству было очень мало. Для основательной экспертизы, пояснил Георгу Виктор, покупатель всё равно будет вынужден привлекать шведских специалистов, а скорее всего, именно его, Виктора, поскольку он считался главным знатоком Эренштраля. Далее, Эренштраль родился в Германии, так что можно рассчитывать на определённую историческую сентиментальность у коллекционеров. Цены на его картины не запредельные, это тоже оказывает на коллекционеров умиротворяющее действие. И конечно, важно и то, что большинство оригиналов, из тех, что они собирались копировать, находятся в его мастерской — или недавно здесь побывали… С течением лет он узнал о старом живописце всё. Он изучил его технику импасто[161] и мазок в мельчайших деталях. Они с Тугласом делали рентгеновские снимки полотен, выявляя подмалёвок, изучали эмульсии и состав пигментов, какие кисти Эренштраль использовал, какие холсты, как делал рамы, как смешивал краски. Он понял, как менялся с годами стиль мастера, знал его слабости, изучил все возможные каталоги… Одним словом, если и был кто-то, кому по силам было бы сделать совершенную копию Эренштраля, имя этого человека было Виктор Кунцельманн.

Следующие несколько недель Виктор безвылазно просидел в ателье. С точки зрения Георга, его состояние более всего напоминало заболевание, название которому наверняка можно было найти в любом психиатрическом справочнике. Он экспериментировал с холстами и красками так сосредоточенно, как никогда раньше, даже в годы на Горманнштрассе в Берлине. Он был словно в трансе, бродил, бормоча что-то себе под нос, по мастерской, потом, будто получив какой-то импульс из подсознания, хватался за кисть и начинал работать. Он был похож на одержимого алхимика: с безумным взглядом измельчал пигмент, а потом начинал растирать краски в абсолютной тишине, словно бы малейший звук мог вмешаться в колдовство и нарушить его. Он пробовал им самим изготовленную новую фракцию бузинного масла, которая, по его мнению, должна была лучше сочетаться с отвердителем, испытывал новые методы получения трещинок, которые могли бы имитировать кракелюры на полотне семнадцатого века. Несколько раз он начинал всё сначала, меняя перспективу или порядок письма… Он добивался совершенства.