— Потом её продали на чёрном рынке, — продолжил Мартель, — высокопоставленные нацисты плевать хотелина навязанный ими самими идеал и скупали «вырожденческое искусство» по бросовым ценам, а иногда и просто конфисковали… не брезговали и кражами. Потом «Борец» оказался за «железным занавесом», послужил разменной монетой в сделках КГБ с западными службами… пока наконец не угодил на аукцион здесь, во Франции. Но некоторые эксперты продолжают утверждать, что картина подделана… разве это не парадокс? Они говорят, что Дикс признал картину своей, потому что до смерти боится, что и остальные его работы начнут подвергать сомнению. Искусство, кроме красоты, имеет и более будничные стороны… Недоверие заразительно… На карте стоят репутация, честь, престиж… не говоря уже о больших деньгах.

Вот-вот, подумал Виктор, после войны именно деньги вышли на первый план. Ставки повышались и повышались, деньги стали эталоном качества — какое раздолье для фальсификаторов!

Он вернулся в Стокгольм с ясным чувством наступающих перемен. В квартире над мастерской в Пеликаньем переулке его ждали три телеграммы. От Хольмстрёма — поздравление и благодарность за картину Рослина. От некоего Роберта Броннена — тот, с опозданием на год, всё же собрался его навестить и сообщал время прибытия поезда Берлин — Стокгольм и номер вагона. А третья телеграмма была от Государственной комиссии по антиквариату. Виктора Кунцельманна приглашали войти в состав вновь назначенной экспертной группы по разоблачению подделок.

* * *

— В мае сорок пятого Берлин напоминал пустыню, — задумчиво сказал Георг. Они сидели в кухне в Пеликаньем переулке, курили немецкие сигареты и потягивали рейнское вино. — Города не было. Целые кварталы превратились в кратеры. Некоторые районы просто исчезли — остались только фасады домов… театр сгорел, а кулисы остались. Среди развалин пробивали временные проходы… Почти никого нашего возраста. Целое поколение уничтожено или исчезло в лагерях военнопленных…

Из Вестенда в центр он добирался больше суток. Он ничего не узнавал, указатели исчезли, география перестала существовать. Больше всего, рассказывал Георг, его поразила тишина. В городе не было людей, а на деревьях как ни в чём не бывало пели птицы.

Горманнштрассе, где они жили когда-то, исчезла. На месте дома, где помещалась филателистическая лавка, был небольшой кратер, заполненный дождевой водой и мусором. Дерево, чья тень давала прохладу в жаркие дни, было расщеплено снарядом пополам. Призрачные фигуры рылись в развалинах в поисках еды и топлива…

Осенью он случайно встретил Сандру Ковальски на развалинах вокзала Цоо. Сандра и Клара в конце войны жили на хуторе под Потсдамом, а сейчас продавали овощи на чёрном рынке. Они предложили Георгу жить у них на диване — теперь они снимали комнату на площади Савиньи.

Пригодились фальшивые фунты. Он начал с продуктов питания и топлива — носил по домам, как разносчик в старину. Тогда было время, когда семейные реликвии выменивали на несколько мешков картошки или центнер угля.

На переходах в советский сектор он торговал с русскими солдатами. Им катастрофически не хватало продуктового пайка, зато карманы были набиты краденым и реквизированным барахлом. Он никогда не забудет, рассказывал Георг, как выменял швейцарские часы «Брайтлинг» на бутылку коньяку или как пьяный сержант отдал ему полный мейсенский сервиз за несколько мешочков ржаной муки. Так он и переходил с востока на запад, от нищих к богатым, от победителей к побеждённым. Кое-какие редкости ему удавалось продать в британском секторе. Полковник Королевского Шотландского полка заплатил сто фунтов за столовое серебро, потом он обменял десять блоков сигарет на коллекцию марок — какой-то лейтенант оказался страстным коллекционером… Всё, что он зарабатывал, Георг вкладывал в покупку новых раритетов…

К торговле картинами он вернулся совершенно случайно. На чёрной бирже ему удалось купить маленький холст Шагала, когда-то отнятый у известного еврейского коллекционера Кана — его богатая коллекция по частям дрейфовала где-то в Германии. Заплатил триста долларов. Через месяц некий делец из Гамбурга предложил за картину вдесятеро больше. На эти деньги он купил у нищей вдовы полотно Макса Эрнста и продал вновь разбогатевшему маклеру. И так продолжалось довольно долго. Он становился известным.

Осенью третьего мирного года он снял помещение на заднем дворе на Фазаненштрассе. Цена была вполне приемлемой, но больше всего его привлекало, что когда-то фешенебельный район Ку-дамм начал постепенно оправляться от военных травм. Именно здесь возрождался рынок искусства, и он оказался в центре событий.