Читаем КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН полностью

— Дела обстоят так. Сижу я себе в полдень в «Оазисе» и играю с приятелем в шахматы… Звонок. Эмир словно взбесился: орёт на меня то по-сербски, то по-шведски. Дескать, он меня найдёт и отрежет яйца, задушит в собственных кишках и вообще сделает из меня свиное филе. Спокуха, Эмир, говорю. Я сижу в «Оазисе», ты знаешь, где меня найти — за крайним столиком, около караоке. Давай сюда, я не двинусь с места, пока не доиграю партию. Не знаю, какая муха тебя укусила. Садись в машину — и ты тут. Я даже мат не успею поставить. Разрулим все проблемы… я приглашаю на стаканчик. Не выйдет, орёт… я прямо слышу, как он зубами скрипит от злости, не выйдет… я еду из Копенгагена, сейчас на Эресундском мосту, если быть точным, а дальше Сконе… пойду сто девяносто. Ну вот и хорошо, говорю, при такой скорости часа четыре — и ты тут, только поострожней на поворотах. И расскажи, говорю, с чего ты взвился… И он рассказывает… типа, успокоился малость. Они с Марио были в Дании и пытались продать папашиных Кройеров. Они этим с осени занимаются, и вроде всё шло нормально… несколько югов из Дании, ну, скупщики краденого, ты знаешь, уже и деньги приготовили, а потом один из них говорит — давайте покажем оценщику. Наверное, кто-то у них там есть… В общем, я половину не понял из того, что Эмир нёс, но какой-то там эксперт заявил, что гарантировать подлинность на сто процентов он не может. На сто процентов! А не на сто процентов для такого отморозка, как Эмир, означает на сто процентов не. Он же родной матери не верит. Он почему у нас купил картины? Вообразил, идиот, что я почему-то должен быть порядочней, чем он сам. А теперь их напугали в Копенгагене. Теперь братаны начинают складывать два и два.

— А что ты ответил?

— Притворился удивлённым. Если картины и в самом деле подделаны, дорогой Эмир — мы это пока утверждать не можем, — но если картины подделаны, то нас надули точно так же, как и тебя. Вся история — комар носа не подточит, все лейблы на месте, все бумаги, даже справка, что картины украдены. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Сдал нашего друга Йонни в полицию? Ничего не делай, ревёт Эмир. Сиди и жди в «Оазисе», пока я не приеду и не суну твой кривой хер в мясорубку. Да успокойся ты, мать твою, ору я. Клянусь, мы найдём людей, хотя бы ребят из «Буковскис», я там кое-кого знаю, я совершенно уверен — картины такие же подлинные, как твоя домашняя сливовица… Можем связаться с галереей в Гётеборге и спросить, правда ли, что их обчистили… но он, падла, не клюнул! Оказывается, он уже звонил твоему свояку. Сразу позвонил, как только у них очко заиграло, и начал того шантажировать. А может, просто так, решил проверить, так ли оно и есть на самом деле. Но свояк твой, похоже, не из того теста. Чуть не обосрался по телефону, а для такого, как Эмир, этого хватает. Охотничий, знаешь ли, инстинкт…

— Я знаю, — сказал Иоаким. — У Эрланда чуть не нервный срыв. Слава богу, сестра ещё ничего не знает.

— Короче, он ничего толком не мог сказать и только подлил масла в огонь. И тут-то Эмир начал подозревать нас — дескать, мы сознательно его надули. Что, в общем, соответствует истине…

— И что теперь делать?

— Держаться подальше от Стокгольма, пока не решим вопрос.

— И как мы его решим?

— Придумаем. В худшем случае купим картины назад, и ещё заплатим проценты, чтобы их успокоить.

— О боже…

— Такова жизнь, Йонни, you win some, you lose some[146]. Меня не удивит, если мы наткнёмся на Эмира в районе Нючёпинга. Эти ребята на амфетамине с самого утра, и Эмир поклялся отрезать мне яйца до восхода солнца… или что-то другое — на сербско-хорватском, я толком не понял, но наверняка не менее поэтичное…

— Чем закончился разговор?

— Я сказал, что всё обсудим при встрече. Приезжай, говорю, в «Оазис», я тебя жду. Тут у меня мат в три хода, но мы играем матч из десяти партий, без часов, так что дождусь. Крути прямо в Рогсвед-центр, и всё выясним. Пока суд да дело, говорю, попробую найти моего дружбана Йонни, тебе, наверное, с ним надо поговорить, это же его наколка. Это же его приятели вскрыли галерею. Я всего-навсего посредник, ты это запомни, Эмир, и не делай ничего сгоряча.

— То есть ты свалил всё на меня?

— А что мне было делать? Надо было любой ценой выиграть время, они же всё равно мне не поверили. И теперь гонят в своём вонючем «ламборгини» в Стокгольм, чтобы получить от нас объяснение. Уверен — они настолько глупы, что и в самом деле поедут в «Оазис»… только я их там и дожидался! И поверь, когда они меня там не найдут, настроения это им не прибавит.

Медленно густели серые апрельские сумерки. Начинались пасхальные каникулы, но синоптики накаркали низкое атмсферное давление. На дороге было больше машин, чем обычно. На заднем сиденье сидел сынок Хамрелля и играл со своим MP3. В обширном багажнике джипа лежали тщательно упакованные остатки наследства Виктора.

— Зачем ты взял отцовские картины?

— А может быть, найдём покупателя по дороге. С большой скидкой. Нам нужны наличные, причём быстро. У тебя деньги остались?