Был среди нас парень, мы его из тюрьмы вытащили. По нему сразу было видно, кто он и что он. Но отряд дал ему шанс. Ни разу ни от кого из нас он не услышал упрёка, насмешки или обвинения в том, что он делал раньше. Никогда мы не попрекали его прошлым. И он прослужил с нами три года, ни разу себя не опорочив. Словил смертельное проклятие. И, медленно умирая, признался, что много раз испытывал соблазн, уже готов был сорваться и сделать что-нибудь этакое, из своих далеко не безобидных наклонностей. Но вспоминал нас, своих напарников, представлял наши осуждающие взгляды, и одёргивал себя. Поблагодарил нас за наше доверие, извинился, что не дошёл с нами до конца. И умер.

Поэтому моё спасибо было искренним. Шолохов пока ещё не сделал ничего, чтобы заслужить от меня презрение. Может, намекнуть ему, что я Алиной больше не интересуюсь? А как уж он будет добиваться внимания Панкратовой — не моё дело.

Мысленно ухмыльнувшись собственным мыслям, приступил к еде. «Друзья» болтали на какие-то понятные им темы, обсуждали новую машину кузена Вовы, успехи младшей сестры Панкратовых и вечеринку, которую обязательно устроят Соколовы по случаю начала года. Я прикрывался едой и отбивался общими фразами, а сам сидел, оценивал, что делать с этими ребятами. Нужно ли мне от них дистанцироваться? У меня весьма серьёзные планы на далёкое будущее, мне нужны определённые знакомства и связи. Знакомства, которые будут на голову выше этих обычных, в общем-то, подростков из не самых знатных семей. Они станут мне балластом.

После обеда пошли получать учебные пособия. Здесь заминок не было, называешь работнику библиотеки имя и фамилию и получаешь стильную сумку со всем необходимым, уже собранную. Покуда ни в какие кружки и секции я вступать не собирался, ни сейчас, ни потом, мы отправились отмечать встречу. Сумки побросали в машины, каждый в свою, а в ресторан отправились пешком. Нужное заведение, популярное среди лицеистов, расположилось в шаговой доступности. Я даже его вспомнил, мы там часто бывали во время учёбы.

Алина продолжала ко мне липнуть, но строго в рамках приличия. Что делать с ней я так и не решил. Сидела в голове мысль, что она мне если не во внучки, то в дочери точно годится. С самоопределением были проблемы. Я и там-то себя стариком не ощущал. Потраханным жизнью, уставшим, обожжённым войной — сколько угодно. Но не старым. Война, она консервирует тебя в странном состоянии между старостью и молодостью. Ты уже видел некоторое дерьмо, ты оцениваешь иначе саму жизнь и любое в ней событие, ты иначе расставляешь приоритеты. Ты старик, опалённый и израненный. Но одновременно с этим ты любишь и ценишь каждую секунду мирной жизни, ты радуешься и испытываешь счастье от любых мелочей, восторгаешься банальностями и глупостями, как способны только молодые люди. Я первую неделю плакал от счастья, просто вставая утром с постели. Потому что ночью не было тревоги, никто из друзей не умер, сейчас приму душ и пойду завтракать. Ерунда? Да. Но я был лишён этого десятки лет.

А здесь всё больше ощущал себя молодым парнем, получившим опыт и память себя другого. Того старого солдата, что медленно умирал в тюрьме.

Посидели неплохо, но слегка натянуто. Платили поровну.

Глава 6

Москва. Особняк Мартенов

Сентябрь 1982 года

Дом встретил меня семьёй. Там провели последние дни каникул, пока я осваивался, брат и сестра, сводные, как я теперь знаю, не помнил, но с момента ритуала я видел их в первый раз. Оба, естественно, младше меня: на год — брат, и два года — сестра. Брат, Михаил, ученик гвардейского училища, давно и всерьёз выбрал военную карьеру. Запомнился мне тем, что всегда выглядел так, будто ему засунули палку в афедрон. Осанка, манеры, резкость движений. И раздражающая линия общения. Весь такой правильный, уставной, вышколенный. Боюсь, сейчас он меня будет раздражать ещё больше. Его жизнь складывалась неплохо, он продвинулся по чинам, получил должность в Петрограде. И погиб вместе с императором.

Сестра, Лариса, ученица института благородных девиц. Вся такая трогательная, воздушная, немного легкомысленная. Сейчас она только входила в нежный возраст мимолётных влюблённостей и пустых душевных переживаний. Институт хоть и называется институтом, но по факту остаётся женской школой. После неё девочка пойдёт учиться в художественную школу, но... Скажем так, свои таланты сестрёнка сильно переоценивала. Перед войной Лара уедет в Европу, уже даже не помню зачем. На этом наша с ней связь навсегда оборвётся, дальнейшая судьба девушки мне неизвестна.