Джонатан усмехнулся и обвел стоящую внизу толпу презрительным взглядом. Ни в Риме, ни в Афинах этих подонков общества даже не допустили бы к голосованию, ибо разве может эта даже не умеющая справиться с собственными страстями чернь избрать кого-нибудь, кроме шута или потакающего этим страстям такого же откровенного подонка?

Вот они стоят вокруг, считая, что вершат судьбы других, а на деле? На деле почти все они, сами того не зная, нуждались лишь в одном — твердой хозяйской руке, мудром управлении, а главное, в опеке, так, чтобы кто-то другой, а не они сами, определял, что делать и как жить. Потому что свобода — это не бесплатный хозяйский ром, а нечто такое, чего они боятся и избегают изо всех сил.

— Упырь!

В лицо Джонатану ударило что-то мягкое и мокрое, он вздрогнул и глянул на своих «соучастников». Зимнее, впрочем, нет, уже весеннее солнце все набирало силу, и изможденные пытками черные рабы уже повисли на цепях, словно черные Иисусы на римских крестах. И только седой Платон Абрахам Блэкхилл смотрел перед собой все так же напряженно и сосредоточенно. Словно чего-то ждал.

Судья важно и неторопливо дочитал текст обвинения и, повернувшись к чопорно замершим в креслах присяжным, предложил им вынести вердикт.

И вот тут что-то изменилось.

Джонатан осознал это благодаря Платону, внезапно словно проснувшемуся, заинтересованно засверкавшему глазами и жадно потянувшему воздух широкими африканскими ноздрями. Джонатан проследил его взгляд и замер.

Мэра города на его месте не было!

Джонатан заволновался, начал искать мэра глазами и вдруг увидел и обомлел. Даже на таком расстоянии было видно, сколь бледно и влажно от пота лицо главы города. А рядом с ним стоял… Джонатан пригляделся и вздрогнул — точно! Рядом с мэром стоял тот самый лейтенант из Луизианы, что допрашивал его первым, еще тогда, год назад, кажется, Фергюсон.

Вот полицейский что-то произнес и уверенно и независимо скрестил руки на груди, и тогда мэр дрогнул. Трясущейся рукой он подал судье знак, и тот смешался и точно таким же жестом остановил недоумевающих присяжных. Джонатан превратился в слух.

— Вы уверены? — то хмурясь, то заискивающе улыбаясь, наклонил голову мэр.

— При чем здесь уверенность, Торрес? — отмахнулся Фергюсон. — Об этом уже вся Луизиана знает. А завтра и вашим станет известно. Вы представляете, что здесь тогда начнется?

Мэр вздрогнул; похоже было, что он представлял.

— Ладно, — сразу постарев на добрый десяток лет, выдавил он. — Будь по-вашему… — Затем по-волчьи, всем корпусом, развернулся к судье и еще раз махнул рукой. — Все, судья, заканчивайте!

Судья недоуменно вытаращил глаза.

— Ну, что вы на меня уставились?! — разъярился мэр. — Все, я сказал! Суд закончен!

Часть VI

Факты, изложенные новоорлеанским полицейским, были просты и неопровержимы. Вчера около полудня в шестнадцати верстах от столицы штата Луизиана был обнаружен мумифицированный труп охотника за беглыми рабами Уильяма Дженкинса. Причем опытного, необычайно крепкого телом охотника убили и мумифицировали вместе с его двенадцатью свирепыми псами и выставили на перекрестке дорог.

Вывод напрашивался сам собой: в действительности языческая секта ни в коей мере не обезврежена.

Далее… Тщательно изучив личные бумаги Дженкинса, лейтенант Фергюсон совершенно точно установил: ровно за сутки до своей трагической гибели охотник за беглецами вышел на след некоей Джудит Вашингтон — почти белой, сероглазой и рыжеволосой мулатки, принадлежащей семейству Лоуренс. И это была, возможно, самая важная улика, поскольку самый первый случай мумификации человека — в борделе мадам Аньяни — также был связан с изобличением и попыткой поимки этой беглой рабыни.

Понятно, что эта черная действовала не одна, и у нее наверняка есть как минимум один помощник-мужчина. Но также было понятно, что это совсем не Джонатан Лоуренс.

Охотник за беглецами Уильям Дженкинс был слишком известен в кругах крупных землевладельцев, и шум, поднявшийся по всей Луизиане, не давал полиции ни малейшего шанса оставить это жуткое убийство без должного внимания. А значит, не пройдет и двух дней, как весь штат Миссисипи будет знать, что суд приговорил и казнил невиновного.

Что это будет означать лично для него, мэр Торрес понимал, как никто другой. Засыпавшие его просьбами о пересмотре дела их собрата Джонатана Лоуренса землевладельцы перекроют ему путь на следующие выборы раз и навсегда.

— Все, я сказал, суд закончен! — уже теряя терпение, крикнул мэр Торрес судье.

Толпа непонимающе загудела, пришла в движение, но мэр только потому и удерживался на этом месте вот уже одиннадцатый год, что умел принимать решения быстро.

— Сеймур! — повернулся он к исполняющему обязанности шерифа полицейскому. — Позаботьтесь о безопасности сэра Джонатана… и прочих.

— Так суд же еще не завершился, — растерянно хлопнул тот длинными ресницами.

— Считайте, что уже завершился, — обреченно махнул рукой Торрес.

— Но я ведь все показания собрал, — упорно не желал поверить в такой поворот Сеймур. — Я же все сделал.