Ничего не подозревавшие гаишники даже пару раз останавливали Линду, чтобы расспросить о том, нет ли среди ее знакомых какого-нибудь подозрительного байкера, способного совершать убийства на сексуальной почве. Линда держалась, как отменная актриса, ойкала и айкала, когда «узнавала» о колесящем по Подмосковью маньяке. Но ее тут же успокаивали, мол, этот подонок женщин не трогает. «Но вообще-то, девушка, вы бы одна тут не раскатывали, — говорили ей. — Мало ли что, вдруг возьмет и соблазнится. Вы же ведь такая красивая!»

Дальше начинался легкий флирт, и Линде приходилось изо всех сил сдерживаться, чтоб не пригласить парочку симпатичных сержантов прокатиться до ближайшего леска. Тоже ведь не ангелы, наверняка автомобилистов обирают. Однако у нее были определенные моральные принципы, которых она старалась придерживаться. Среди них была четкая установка не трогать людей, находящихся при исполнении служебных обязанностей.

К декабрю Линда, что называется, заматерела. Познакомилась с бандой умеренных байкеров, которые решают проблемы с конкурирующими командами без помощи огнестрельного оружия, довольствуясь лишь ножами и монтировками. Три раза участвовала в коллективных побоищах, после чего чужаки, завидев издали ее приметный «Харлей» воинственной раскраски, спешно сматывали удочки. Заполучила фальшивые права и документы на мотоцикл. Правда, собственные документы у нее были в порядке, но по негласному кодексу байкерской чести возить их с собой было столь же вызывающим моветоном, как, например, сморкаться на пол на дипломатическом приеме.

Что же касается взаимоотношений с Максимом, то они практически не изменились. Была она с ним по-прежнему весела, нежна и эротична. И он по-прежнему души в ней не чаял. То есть любил, любил по-настоящему — абсолютно самозабвенно, не замечая тех грозных изменений в ее характере, которые стремительно набирали обороты. Порой она не то чтобы проговаривалась, но совершенно сознательно начинала шутить по поводу всяческих расчлененок и прочих мерзостей. Максим же принимал это за неотъемлемое свойство ее нового эксцентричного образа.

Однако сломать в себе последнюю преграду, которая отделяла ее от полной свободы и независимости, Линда никак не могла. Как ни старалась! Где бы она ни была, что бы ни делала, но в определенный момент в ней что-то срабатывало, какая-то недремлющая программа, напряженно дожидавшаяся нужного мгновения. И она, потеряв волю к принятию самостоятельных решений, тупо и фанатично, словно рыба на нерест, устремлялась домой, к Максиму. Более того, ее охватывал панический ужас при мысли о том, что она не сможет попасть к своему хозяину. И это была уже не любовь, отнюдь не любовь, а нечто гораздо более страшное.

Глава 6

Воспитание великим

С наступлением холодов Линда попросила, чтобы Максим сводил ее в какой-нибудь клуб, помоднее. И он, уже давно живший за городом этаким несветским медведем, сделал над собой усилие и потащился в «Точку». Можно было, конечно, выбрать место и пореспектабельней, однако Линда заявила, что не намерена подыхать от скуки среди, как она выразилась, «жрущих и пьющих толстосумов». Максима, конечно, такая формулировка несколько покоробила, но вида он не подал. В «Точку» — так в «Точку». Уж как-нибудь он перетерпит несколько часов экстазийно-богемного угара.

К счастью, в тот вечер в «Точке» зажигали «Запрещенные барабанщики», команда вполне вменяемая, раскрученная до уровня пристойной попсовости.

Линда сразу же врубилась в атмосферу происходящего. Оттягиваться, так уж по полной программе — этому девизу она следовала весь вечер. Изобразив на физиономии смесь цинизма и «искреннего горя», «скорбела» по невинно убиенному негру:

Буйно радовалась, шизофренически подхватывая куплет:

А потом не преминула съязвить: «Ведь это же про меня, милый? Я и есть этот самый американский лимон. Ведь так?!»

Максим смутился и начал что-то плести про их новые отношения, которые для него гораздо дороже любых денег.

Линда тут же воспользовалась слетевшей с языка Максима благоглупостью:

— Так ли это, дорогой? Готов ли ты подарить мне этот самый миллион?

— Зачем он тебе? — начал выкручиваться Максим. — Ведь у тебя же все есть. Я же тебе ни в чем не отказываю.