– Тогда второе, – сладенько улыбнулся визирь и обратился к толмачу: – Перемените перо. Оно скрипит, у барона от этого могут зубки заболеть… Да. Второе: в польские дела царю не мешаться и казаков не обеспокоивать. Вы, барон, не спорите?

– Нет, не спорю.

– Тогда третье… Обмакните перо, Якир… Стряхните чернила… Ну разве можно так неосторожно? Вы же всего посла забрызгали.

Шафиров пыхтел и усердно грыз ногти. Визирь, несомненно, издевался над ним. Но барон держался стойко: «Ладно. Буду терпеть. Повыше меня был святой князь Александр Невский, а и не то от татар сносил».

– Ничего, ваше сиятельство, – учтиво ответил он. – Мундир все равно грязный. К праздничку вымоем.

– В море?

– Зачем в море? У нас и реки многоводны. Далеко бегут. Краю не видно.

– А куда впадают?

– Мы в географических артеях не сильны. Для нас речные пути, как пути Господни, неисповедимы.

– Ничего, мы вам поможем. Пишите, Якир: купцам с обеих сторон вольно приезжать торговать, а послу царскому впредь в Цареграде не быть.

«Господи! – страстно молился про себя Шафиров. – Помоги стерпеть бесчестие. Помоги вывезти отсюдова государя».

– Четвертое, – продолжал турок, – королю шведскому царь должен позволить свободный проход в его владения, и если оба согласятся, то и мир заключить. Можно писать, барон?

– Пишите.

– Я очень люблю сговорчивых людей, барон. Вы хороший человек. Восточный человек… Тогда пятое: чтоб подданным обоих государств никаких убытков не было.

Визирь прошелся из угла в угол, что-то обдумал и уже без насмешки, огрубевшим вдруг голосом закончил:

– Шестое: все прежние неприятельские поступки предаются забвению, и войскам царского величества свободный проход в свои земли дозволяется.

Шафиров вздохнул, будто после жестоких усилий выкарабкался наконец из пропасти.

– Итак, мы стали друзьями, – подсел визирь к барону. – А потому мне очень не хочется так скоро расстаться с вами. Я решил, и того же хочет его величество султан, что до исполнения с царской стороны всего, что в договоре написано, вы и сын достославного фельдмаршала Шереметева[83], Михаил Борисович, поживете вместе с послом Петром Андреевичем Толстым у нас в Турции.

– Вы хотите сказать – заложниками, ваше сиятельство?

– Ну что вы! Друзьями… Друзьями, а не заложниками! У нас ведь такое чудное, горячее солнце. А вы такой хороший человек… восточный человек. Вам приятно будет наше солнце. Вы будете жить в Семибашенном замке. Совсем как паша.

Весть о том, что пришло спасение и можно без страха вернуться на родину, опьянила царев двор и войска. Степь вздыбилась от рева труб, песен и смеха.

На Екатерине был новый парик, щеки сквозь густой слой белил горели польшем. Шелковое платье благоухало.

– Может ли сие быть? – непрестанно спрашивал государь. – Не сон ли сие? Задушу на радостях Петра Павловича, когда даст Бог свидеться.

Поутру войска тронулись в обратный путь. Солдатам казалось, что царь совершенно счастлив. Но царица и некоторые из вельмож отчетливо видели, как за напускной разудалой веселостью корчится в мучительных судорогах душа государя.

Часть третья

Глава 1

Инокиня Елена

В канун Евдокии, двадцать восьмого февраля, в Суздальский монастырь приехал епископ Досифей[84].

Был поздний вечер. Монахини собирались ко сну. Одно за другим слепли оконца келий. Монастырский двор погружался во мрак. Епископ прикатил неожиданно, и потому его никто не встретил. Но он ни на кого и не пенял.

Пообчистившись, Досифей снял клобук, расчесал пятерней седые редкие волосы и направился в покои игуменьи Марфы.

– Преосвященный! – ахнула игуменья, увидев гостя.

В углу под теплившимися лампадами неподвижно сидела пожилая рыхлая черница. Вздрагивающими руками она прижимала к груди какой-то узелок. В кручинных глазах стояли слезы. Епископ скорбно преклонил голову и почтительно, стараясь не топать, подошел к ней.

– Благослови, владыко, – тяжело поднялась черница, собрав пригоршней руки у живота.

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков… Поздорову ль, преславная?

– Поздорову. И туга у меня нынче великая, и великие радости.

На оплывшем лице черницы мелькнуло что-то похожее на улыбку. Развязав узелок, она достала из него кусок светлого бархата и блестящую, шмуклерской[85] работы ленту для отделки платья.

– Царевна Марья Алексеевна давеча тайно доставила от… дитятки моего… от Алешеньки.

Она задержалась, чтобы перевести дух, и, неожиданно качнувшись, грузно рухнула на пол. Досифей и игуменья бросились к ней:

– Царица! Евдокия Федоровна! Очнись!

– Горько мне! – зарыдала опальная царица. – Не могу я боле без Алешеньки жить.

Но припадок отчаяния длился недолго.

– Видели? – разложила она на столе бархат и прильнула к нему щекой. – Сынок прислал. Вспомнил…

Глаза ее уставились в одну точку. Лицо стало серым и неподвижным. Сквозь стиснутые зубы с присвистом вырывалось дыхание. Чуть колебался двойной подбородок.

– К ангелу… Алешенька…