Читаем Кубок орла полностью

Услужливый сердюк уже стоял наизготове с пучком розог в руке.

– Во имя прежней нашей дружбы, – умиленно склонил набок голову Иван Степанович, – открой всю правду.

– Чего ты хочешь?

– Не таись. Все знают, что ты в сговоре со шведами.

– Побойся Бога, Иван Степанович! С больной головы…

– Пытать!

Началось истязание. Первым впал в беспамятство Василий Леонтьевич.

Дав узникам отдышаться, Мазепа прочитал им приговор.

Весть о казни быстро пронеслась по округе. Опустели даже самые дальние деревни. Толпы людей валили в Борщаговку поглядеть на страшное человеческое измышление – плаху.

Площадь оцепили войска.

По уличкам, увешанный разноцветными лоскутками, блестящими побрякушками, ладанками и оловянными крестиками, мрачно бродил юродивый, паренек лет восемнадцати, Сашка Гробик. Его низенький лоб напряженно морщился. Видно было, что Сашка бьется над какой-то трудной загадкой. Он несколько раз подходил к помосту – солдаты беспрепятственно пропускали его, – вытягивал по-гусиному тонкую шею и обнюхивал воздух.

– Упокойничек – раз. Упокойничек – два… Упокойничек – еще раз и два, – считал он. – А гробиков нету. Сховали от меня гробики. Нету…

Это и мучило его.

Сашка ничем в жизни, кроме покойников, не интересовался. Без похорон он не знал, куда девать себя от тоски. Едва проснувшись, он обходил округу, выискивая мертвецов. И все же не всякого покойника юродивый провожал на погост. Случалось, что, постояв на дворе, он вдруг начинал плеваться и, к великому огорчению людей, убегал прочь. Когда же Сашка, дико что-то выкрикивая, нес гробовую доску, родственники мертвого чувствовали себя счастливыми.

– Слава богу, удостоил блаженненький. Быть упокойничку в Царствии Небесном.

И вот такая для юродивого незадача. Кругом только и разговоров что о покойниках, а гробов нет. Что за диво такое? От непосильного умственного напряжения у Сашки даже глаза заслезились и побагровели уши. Ни до чего не додумавшись, он вскочил на помост и заорал не своим голосом:

– Отдай!.. Гробики отдай. Сховали от Сашки гробики!

От безумного этого крика дрожь пробрала толпу.

– Горе накличет…

– Гайда к гетьману! Уломаем его гробы разрешить.

Но Иван Степанович прогнал челобитчиков.

Не чуя под собой ног, в Борщаговку бежала Матрена. Тысячи призраков гнались за ней.

«Ты! Ты! Ты! Ты батьку сгубила, гетьманьска девка! – со всех сторон обступали ее страшные рожи. – Ты!»

Она отбивалась кулаками от черной стаи, выла, умоляя пощадить ее, неистово ругалась и плакала.

Узники всходили уже на помост, когда обессилевшая Кочубеевна приплелась на площадь. И вдруг сознание вернулось к ней. «Спасу! Выклянчу! Дворовой девкой гетьмана буду. Все сделаю для него. Только пусть отдаст мне тату!»

В несколько прыжков она очутилась подле Мазепы.

Иван Степанович побагровел от злобы. «Да подавись ты со своим батькой, дура!» Он хотел приказать, чтобы ее убрали, но побоялся вызвать недовольство толпы и стоял молча. Матрена билась у его ног, надрывно плакала и что-то бессвязно лепетала.

На площадь упала мрачная тишина. Гетман чувствовал, что на него отовсюду устремляются ждущие взгляды. Московские офицеры хмурились и зло перешептывались, искоса поглядывая на гетмана.

– Я, панночка, – приложил Иван Степанович руку к груди, – я же ж всей душой был бы рад. Но я же ж государю служу! Да, государю.

Сердюк уловил едва приметный знак, поданный Мазепой, и рванулся к помосту. Когда Кочубеевна встала, все было кончено. Каты складывали в огромные ящики тела и головы казненных.

Народ молча расступался перед проходившей Матреной. Она казалась спокойной, но от этого спокойствия у людей падало сердце. Ветер перебирал растрепанные косички на простоволосой ее голове. Она приглаживала косички ладонью, вытирала руку о кофту и не торопясь шла дальше.

Вдруг она вспомнила, что на пути в Борщаговку упала и ушибла локоть. Осторожно засучив рукав, она подула на больное место, заботливо растерла его и прислушалась.

– Болит, – чуть шевельнулись сухие губы. – Ей-богу, болит… Но почему же мне не больно? Ой, как болит! А… не больно.

Она коснулась пальцем лектя, поморщилась и заплакала.

– Не боль… Ей-богу… не больно!..

Толпа не расходилась и с глубоким участием следила за каждым движением Кочубеевны.

– Во-от так идти… Ту-уда, ту-уда… – мерно и певуче тянула она. – Во-он туда. Во-он я иду. Видишь, Матрена? Во-он я иду…

Она увидела себя вдруг маленькой-маленькой девочкой. Мать держит ее за ручонку, ласково глядит ей в глаза: «Та не надо бегать, коханочка. Опять упадешь, как вчера. Помнишь, как вчера ты локоточек зашибла?»

– Да, да, локоточек, – сердечно улыбается Кочубеевна и снова засучивает рукав.

Любовь Федоровна укоризненно качает головой. Глаза у нее ласковые, улыбчатые. Так хорошо с нею идти. Всегда. Идти, идти… Одну ручку ей, другую – таточке.

Матрена остановилась на мгновение и весело рассмеялась:

– Какой ты, тату, смешной. Без головы, а мою ручку видишь… Вот тут, тату, повыше. У локоточка. Подуй, тато…