Читаем Ктулху полностью

Перед нами был сумеречный грот немыслимой высоты, границы его терялись во мгле… Подземный мир беспредельных тайн и ужасных догадок. Там были какие-то сооружения, одним потрясенным взглядом я охватил курганы, дикарский строй монолитов, приземистые сооружения римского времени, расползшуюся саксонскую башню и раннеанглийский бревенчатый дом, и все они, казалось, возвышались над дьявольской мешаниной, покрывавшей поверхность земли. В безумном переплетении повсюду виднелись людские скелеты, или полулюдские, как те, что на ступеньках. Пеной морской, прикрывающей бурное море, белели они… Одни рассыпались на отдельные кости, другие же оставались более или менее целыми. Позы всех уцелевших говорили о дикой ярости, драке… Иные с каннибальскими намерениями терзали других.

Когда доктор Траск, антрополог, остановился, чтобы определить черепа, его поставила в тупик печать вырождения, лежавшая на многих из них. На шкале эволюции этим костям следовало отвести место ниже пильтдаунского человека, и все-таки все они принадлежали людям. Многие черепа говорили о более высоком развитии их обладателей, очень небольшое количество принадлежало к высшей и чувствительнейшей разновидности рода Homo. Все кости были обглоданы, в основном крысами, но иные несли на себе отпечаток явно человеческих зубов. Повсюду виднелись тоненькие косточки крыс – павших воинов армии-победительницы, положившей конец древней драме.

Не могу понять, почему все мы пережили этот жуткий день, сохранив при этом рассудок. Ни Гофман, ни Гюисманс не могли бы придумать сцены более невероятной, более отвратительной и безумной, чем этот сумеречный грот, в котором семеро людей тщетно пытались не думать, не представлять себе того, что творилось здесь триста лет назад или тысячу… два или даже десять тысячелетий. Сцену эту по праву можно было назвать преддверием ада, и бедный Торнтон вновь лишился чувств, когда Траск поведал, что, судя по скелетам, некоторые из их обладателей деградировали до хождения на четырех конечностях не менее чем за двадцать поколений от нас.

Мы начали исследовать архитектурные останки, обнаруживая все новые ужасы. Четвероногие – вместе с еще сохранявшими двухногость – содержались в каменных стойлах, из которых вырвались в последнем отчаянном припадке, побуждаемые голодом или страхом перед крысами. Четвероногих были здесь целые стада, их откармливали теми грубыми овощами, остатки которых обнаружились в виде мерзкого силоса на дне громадных ям, что старше самого Рима. Так я узнал, зачем моим предкам нужны были эти огороды… О небо!.. только бы суметь это забыть. Зачем нужны были эти стада? Лучше не спрашивать.

Посвечивая фонариком на руины римского времени, сэр Уильям громко читал описание самого жуткого ритуала, о котором мне приводилось слышать, завершало его описание диеты, предписываемой допотопным культом, который обнаружили здесь жрецы Кибелы, не нарушившие древней традиции. Привычный к окопам Норрис пошатывался, когда вышел из раннеанглийского дома. В нем находились и бойня, и кухня – другого он и не ожидал, – но немыслимо было видеть в подобном месте привычную английскую кухонную утварь, читать оставленные на английском надписи – иные относились даже к 1610 году. Я не смог заставить себя войти в этот дом, чьей дьявольской мерзости положил конец лишь кинжал моего предка Уолтера де ла Поэра.

Осмелился я войти лишь в низкий саксонский барак, дубовые двери которого давно упали с петель. В нем обнаружился жуткий рядок из десяти каменных клеток за ржавой решеткой. В трех были и обитатели – обладавшие весьма развитыми черепами, – у одного на костях, оставшихся от кисти, я заметил кольцо с печаткой – гербом моего же рода. За римским святилищем сэр Уильям обнаружил подземелье с еще более древними камерами, но все они оказались пустыми. Под ними находился невысокий погреб, забитый ящиками с рассортированными костями, кое-где снаружи на них уцелели жуткие подписи, повторявшиеся на латыни, греческом и фригийском.

Тем временем, вскрыв один из доисторических курганов, доктор Траск извлек на свет божий черепа чуть совершеннее, чем у гориллы, покрытые к тому же идеограммами. И по всему этому ужасу абсолютно невозмутимо разгуливал мой кот. Только раз я заметил в нем панический испуг – на самом верху груды костей – и не мог не подумать: какие секреты открываются его желтым глазам?