Читаем Ктулху полностью

Иные из россказней были на диво живописными, и я даже пожалел, что в юности не слишком интересовался сравнительной мифологией. Например, уверяли, что легион демонов с перепончатыми крыльями каждую ночь правит шабаши в стенах аббатства, и присутствием этого легиона объяснялось изобилие простых овощей в обширных огородах. Но самым ярким было драматическое повествование о крысах – о бродячей армии гнусных мародеров, извергнутой замком три месяца спустя после обрекшей его на запустение трагедии, – армии тощих и голодных грызунов, истреблявших на пути своем все: домашнюю птицу, кошек, собак, свиней, овец и даже погубивших двоих несчастных, прежде чем пыл ее пошел на спад. Вокруг этого незабвенного похода и вращался отдельный цикл повествований о том, как распалось крысиное войско, опустошая дома, порождая ужасы и проклятье.

С такими-то сведениями приходилось знакомиться, пока я со стариковским упрямством завершал восстановление дома своих предков. Не следует заблуждаться: байки эти даже на миг не были способны образовать вокруг меня какую-то особую атмосферу. Но, с другой стороны, капитан Норрис и помогавшие мне антиквары неумолчно превозносили меня и поощряли. И когда через два года завершились работы, я взирал на огромные залы, их завешанные гобеленами стены, стрельчатые арки, островерхие окна и широкие лестницы с гордостью, полностью компенсировавшей немалые затраты.

Воспроизведены были все атрибуты Средневековья, новое хитроумно сплеталось со старым – уцелевшими стенами и основаниями. Жилище отцов моих вновь обрело жилой облик, и я уже предвкушал, как займусь искуплением дурной славы рода, закончившегося на мне. Теперь здесь можно было жить постоянно и доказать всем вокруг, что де ла Поэр – я снова принял исходное произношение – не обязательно является исчадием ада. Еще утешало меня, быть может, и то, что хотя на первый взгляд помещения Эксгэмского приорства имели средневековое обличье, но на деле были лишены всей старинной гнили… и призраков тоже.

Я уже говорил, что переселился туда 16 июля 1923 года. К числу домашних моих относились семеро слуг и девять кошек: я испытываю большую приязнь к последним. Моему старшему коту Черномазу было тогда семь лет, я привез его из собственного имения в Болтоне, штат Массачусетс, прочие же прибились ко мне в доме капитана Норриса, где вместе с семьей его я обитал во время восстановления приорства.

Пять дней будничное спокойствие не нарушалось ничем, я был в основном занят семейной историей. Я сумел, поверхностно, правда, понять некоторые обстоятельства трагедии, повлекшей за собой бегство Уолтера де ла Поэра. Они-то, вероятно, и содержались в запечатанном конверте, погибшем в огне Карфакса. Оказалось, что предок мой не без оснований обвинялся в убийстве всех прочих членов своего рода. Он убил их во сне – всех, кроме четверых слуг, – пережив загадочное потрясение, преобразившее всю его сущность. О том, что именно послужило причиной, он так и не проговорился – разве что кому-то из слуг, помогавших ему, а потом бежавших неведомо куда.

Преднамеренное убийство отца, троих братьев и двух сестер было встречено жителями деревни с полным одобрением, а закон отнесся к нему столь равнодушно, что преступник чуть ли не с почестями, во всяком случае без затруднений, смог отправиться в Виргинию. Общий шепоток утверждал, что благодетель избавил страну от проклятия, с незапамятных времен пятнавшего ее. Какое открытие могло привести человека к столь ужасному деянию, я не мог даже представить. Но Уолтер де ла Поэр, безусловно, знал все мрачные рассказы о собственной семье, и добавить нечто новое к ним было немыслимо. Возможно, ему случилось оказаться нечаянным свидетелем какого-то кошмарного древнего обряда или же он случайно обнаружил отвратительный и откровенный символ в приорстве или поблизости от него? В Англии Уолтера считали застенчивым и мягким. Виргинцам он показался не столько жестким и твердым, сколько измученным и усталым. О нем в своем дневнике упомянул другой благородный искатель приключений – Фрэнсис Харли из Беллвью, называвший моего предка человеком беспримерной справедливости, чести и деликатности.

Началось это 22 июля. Тогда я оставил все без внимания, но с учетом последующих событий случай этот приобретает потрясающее значение. Казалось бы, мелочь, не заслуживающая интереса, и скорее всего она осталась бы незамеченной – не следует забывать, что я обитал среди доверенных слуг, в доме практически новом, за исключением стен, и всякие зловещие предчувствия, невзирая на мнение деревни, казались мне абсурдными.