Читаем Ктулху полностью

Многие из коротких пьес Дансени дышат ужасом потустороннего. В «Богах горы» семеро бродяг изображают семь зеленых идолов, стоящих на далеком холме, и наслаждаются жизнью и почестями в городе своих почитателей до тех пор, пока не слышат, что настоящие идолы оставили свои привычные места. Им сообщают о кошмарном зрелище, замеченном в сумраке – «скале не положено бродить по вечерам», – и наконец, сидя в ожидании труппы танцоров, они замечают, что приближающиеся шаги оказываются много более тяжелыми, чем полагалось бы плясунам. Развязка приближается, и в итоге наглых богохульников превращают в зеленые нефритовые статуи те самые ходящие изваяния, на чью святость они покусились. Однако сам сюжет является самым малым достоинством этой удивительно впечатляющей пьесы. Происшествия и их развитие выполнены рукой высшего мастера, так что все целое образует один из наиболее значительных вкладов нынешнего века не только в драму, но и во всю литературу как таковую. В «Ночи на постоялом дворе» рассказывается, как четверо воров украли изумрудное око Клеша, чудовищного индуистского бога. Они заманивают в свою комнату и благополучно убивают троих жрецов, отправившихся по следам похитителей, однако ночью сам Клеш является на ощупь за своим оком; и, вернув его себе, отправляется назад во тьму, куда призывает за собой всех грабителей для получения заслуженной, но так и оставшейся неназванной кары. В «Смехе богов» на краю джунглей находится обреченный город, где действует призрачный лютнист, игру которого слышат лишь те, кому предстоит умереть (ср. с призрачным клавесином Алисы в «Доме с семью фронтонами» Готорна), в то время как в «Врагах королевы» пересказывается изложенный у Геродота анекдот, в котором мстительная принцесса приглашает своих врагов на подземное пиршество и топит их, открыв ход водам Нила. Однако никакое количество простых пересказов неспособно передать более некоторой доли убедительного обаяния произведений лорда Дансени. Его призматические города и неслыханные доселе обряды освящены уверенностью, доступной только подлинному мастерству, и мы восторгаемся, ощущая себя подлинными соучастниками его тайных мистерий. Человек истинно впечатлительный увидит в нем талисман и ключ, отпирающий богатые склады грез и обрывков воспоминаний; поэтому мы можем видеть в нем не только поэта, но художника, который делает поэтом каждого из своих читателей.

На противоположном от лорда Дансени полюсе гениальности, одаренный едва ли не дьявольской силой создания ужаса посредством мелких шагов из середины повседневной прозаической жизни, находится высокоученый Монтэгю Родс Джеймс{100}, провост Итонского колледжа, известный антиквар и признанный авторитет в области средневековых манускриптов и кафедральной истории. Доктор Джеймс, любивший рассказать историю с привидениями на Святках, понемногу сделался в литературе ужасного жанра функционером очень высокого ранга и разработал собственный стиль и метод, способный послужить моделью длинной цепочке учеников.

Искусство доктора Джеймса случайным не назовешь, и в предисловии к одному из своих сборников он сформулировал три очень здравых правила, рекомендованных сочинителям, подвизающимся в зловещем жанре. История с привидениями, по его мнению, должна происходить в знакомой обстановке в современный период, чтобы как можно точнее соответствовать сфере жизни читателя. Призрачное явление, однако, обязано быть зловещим, а не благим, поскольку произведение в первую очередь должно производить страх. И, наконец, следует старательно избегать технического жаргона «оккультизма» или псевдонауки, ибо в противном случае очарование небрежного правдоподобия будет сведено на нет неубедительным педантизмом.

Доктор Джеймс, практикуя то, что проповедует, подходит к своим темам в легкой и нередко разговорной манере. Создавая иллюзию повседневных событий, он вводит свои сверхъестественные аномалии осторожно и постепенно, смягчая их на каждом повороте уютными и прозаическими подробностями, a иногда и проперчивая щепоткой-другой антикварной учености. Осознавая тесную связь между нынешним потусторонним и накопленным преданием, он часто предоставляет исторические прецеденты событиям собственного рассказа, таким образом получая возможность очень ловко использовать свои исключительные познания в области истории и находящееся под рукой владение архаическим произношением и расцветкой. Любимой сценой для повествования Джеймса является некий многовековой собор, который автор способен описывать со всей дотошливой точностью, доступной специалисту в этой области.