Эти причудливые концепции, такие неуклюжие в неловких руках, под чарами По сделались живыми и убедительными ужасами, населяющими наши ночи; и все потому, что автор их идеальным образом понимал саму механику и физиологию страха и чудесного; ему были ведомы важные детали, которые следует подчеркнуть, точные соответствия и образы, которые следует избрать в качестве предваряющих ужас или сопутствующих ему, верные ситуации и аллюзии, которые самым невинным образом можно заготовить заранее в качестве символов, предваряющих каждый крупный шаг к грядущей жуткой развязке, искусство тонкой подгонки накапливающейся силы и безошибочной точности в соединении частей, создающей в решающий момент истинное единство и громовую эффективность, тонких нюансов в описании пейзажей и фонов, способных установить и поддержать ожидаемое настроение, – и других принципов подобного рода, а также дюжины менее важных, слишком тонких, чтобы их мог описать или даже просто понять простой комментатор. Пусть в рассказах его присутствуют мелодраматизм и простота; рассказывают, что один привередливый француз терпеть не мог произведений По иначе как в городском и галлицизированном переводе Бодлера. Однако все следы подобных тонкостей полностью затмеваются властным и врожденным ощущением призрачного, отвратительного, жуткого, извергаемого каждой клеточкой творческого менталитета художника и помечающего созданные им зловещие произведения нестираемой отметкой высшего гения. Принадлежащие По рассказы о сверхъестественном живут настолько полной жизнью, которая дана немногим.

Подобно большинству фантазеров, По в большей степени преуспевает в ситуациях и широких повествовательных эффектах, но не в прорисовке характеров. Типичным героем его является темноволосый, симпатичный, гордый, меланхоличный, интеллектуальный, очень чувствительный, прихотливый, склонный к погружению внутрь себя, одинокий и иногда чуть безумный, но процветающий джентльмен старинного рода, чаще всего глубоко постигший таинственные науки и странным образом стремящийся проникнуть в глубь запретных загадок Вселенной. Если не считать громкого имени, персонаж этот не слишком связан с ранним готическим романом, поскольку ни в коем случае не является деревянным героем или дьявольским злодеем романа поры Радклиф или Людовика. Впрочем, косвенным образом нельзя отрицать их генеалогическую связь, поскольку мрачный, амбициозный и антиобщественный настрой этого джентльмена сильно отдает типичным байроновским героем, в свой черед являющимся отпрыском готических Манфредов, Монтони и Амброзио. Более конкретные качества кажутся извлеченными из психологии самого По, которому, бесспорно, были присущи депрессия, чувствительность, безумное вдохновение, одиночество и склонность к экстравагантным причудам, коими он наделяет своих надменных и одиноких героев, жертв судьбы.

VIII. Традиция сверхъестественного в Америке

Публика, для которой писал По, в массе своей не слишком восприимчивая к его искусству, тем не менее была подготовлена к восприятию его ужасов. Америка, унаследовавшая темный европейский фольклор, располагала дополнительным фондом мрачных ассоциаций, и посему легенды о привидениях уже были признаны здесь плодоносным источником литературных сюжетов. Феноменальную известность заслужил своими романами в стиле Радклиф Чарлз Брокден Браун{53}, a более непринужденная обработка зловещих тем Вашингтоном Ирвингом{54} скоро сделалась классической. Этот дополнительный фонд, как указывал Пол Элмер Мор{55}, восходил к острым духовным и теологическим исканиям первых колонистов, был обусловлен грозной природой, в которую им пришлось окунуться. Бескрайние и мрачные девственные леса, в постоянном сумраке которых вполне могла водиться всякая жуть; орды меднотелых индейцев, чьи незнакомые угрюмые обличья и буйные обычаи явно намекали на адское происхождение; свобода, предоставленная пуританской теократией всем представлениям человека о суровом и мстительном Боге кальвинистов и о распространяющем серный запах Противнике этого Бога, о котором каждое воскресенье так громогласно возвещалось с амвонов; нездоровое углубление внутрь себя, развившееся в уединенной жизни посреди лесов без нормальных развлечений и из призывов к теологическому самокопанию, соединенному с противоестественным эмоциональным унынием, вызванным в первую очередь необходимостью вести простую и мрачную борьбу за выживание, – все это совместно образовывало среду, в которой черные нашептывания злобных старух звучали не только за печью, a рассказы о чародействе и невообразимых тайных монстрах можно было услышать и тогда, когда ужасные дни салемского кошмара отошли в прошлое.