Читаем Ктулху полностью

Куранес даже сомневался, что Картер чего-либо добьется, попади он, паче чаяния, в заветный город. Он сам долгие годы томился по Селефаису в долине Оот-Наргай, по свободе, ярким краскам и буйству жизни, лишенной всевозможных пут, ограничений и условностей. В итоге он очутился в этом городе, стал королем окрестных земель, познал свободу – и что же? Яркие краски быстро потускнели, свобода опротивела, буйство утомило до последней степени. Он правил долиной Оот-Наргай, но не находил в этом ничего привлекательного и тосковал по Англии, какой та запомнилась ему по детским впечатлениям. Он отдал бы все свое королевство за плывущий над корнуоллскими холмами звон колоколов, променял бы тысячу минаретов Селефаиса на островерхие крыши деревушки поблизости от того дома, где родился. И потому Куранес сказал гостю, что город, который тот ищет, может не оправдать ожиданий и лучше ему оставаться манящей, но несбыточной мечтой. В бытность человеком из плоти и крови Куранес часто навещал Картера и знал, что Рэндольф Картер горячо привязан к своей родине – холмистой Новой Англии, и, случить ему оказаться оторванным от нее, зачахнет от тоски.

Он предложил Картеру поучиться на его, Куранеса, собственном примере, заявил, что рано или поздно тот перестанет думать о чем-либо, кроме запавших в душу мест: будет видеть мысленным взором огонек маяка Бикон-хилл, шпили и извилистые улочки архаичного Кингспорта, двускатные крыши колдовского Аркхема, благословенные луга, долины с каменными изгородями, белые домики среди деревьев. Однако Картер не пожелал внять совету друга, и, когда они расставались, каждый был убежден, что прав именно он. Картер вернулся в Селефаис и стал дожидаться прибытия в порт черной галеры из холодного и сумеречного Инкванока, галеры, в жилах моряков и купцов с которой течет кровь Великих.

Однажды вечером ведомая сигналами маяка долгожданная галера вошла в гавань, пристала к берегу, и вскоре в приморских тавернах появились, поодиночке и компаниями, люди, черты которых в точности воспроизводили божественный лик, высеченный в склоне Нгранека. Картер не спешил, присматривался и прислушивался, сознавая, что раскрывать немногословным северянам свои замыслы было бы несколько неосторожно, равно как и расспрашивать их о холодной пустыне; кто знает, каковы они по складу характера, эти отпрыски Великих? Северяне ни с кем особо не общались, в тавернах выбирали укромные уголки, сидели всегда вместе, пели песни неведомых земель или рассказывали друг другу длинные истории на языке, которого никто, кроме них, не понимал. О чем говорилось в тех песнях и историях, можно было, впрочем, догадаться по слушателям, взгляды которых выражали благоговение и восторг.

Черная галера простояла в порту Селефаиса ровно неделю. Моряки провели это время в тавернах, а купцы – на городских рынках. Картер попросился на борт перед самым отплытием, назвался рудокопом и заявил, что хочет добывать оникс. Никто не усмотрел в подобном намерении чего-либо необычного или подозрительного. Галера представляла собой не корабль, а прямо-таки произведение искусства: ее построили из тика с вкраплениями черного дерева и золота; стены каюты, в которую поместили пассажира, были завешены шелком и бархатом. Наутро капитан приказал распустить паруса и поднять якорь. Отлив подхватил судно и повлек его в море. Стоя на высокой корме, Картер наблюдал, как постепенно исчезают из виду залитые лучами рассвета стены, бронзовые статуи и золотые минареты Селефаиса, как становится все меньше и меньше снежная шапка пика Аран. К полудню Селефаис пропал без следа – куда ни глянь, повсюду простиралась безбрежная ширь Серанианского моря. Вдалеке виднелась ярко раскрашенная галера, похоже, державшая путь в Сераниан, где море сливается с небом.

С наступлением ночи на небосводе высыпали звезды. Кормчий правил по Большой и Малой Медведицам, матросы пели незнакомые песни, а остальные разглядывали плескавшихся в волнах рыб, что распространяли вокруг себя тусклый свет. Картер лег спать в полночь, а проснулся на заре и отметил, что солнце несколько сдвинулось к югу. Второй день плавания он посвятил тому, чтобы сойтись поближе с моряками и разговорить их. Осмелев, он начал спрашивать о холодном и сумеречном Инкваноке, об ониксовом городе, о непреодолимой горной цепи, за которой якобы лежит зловещее плато Ленг. Моряки поведали ему о своей печали, о том, что во всем Инкваноке не сыскать ни единого кота и виной тому, должно быть, близость проклятого Ленга. Они охотно отвечали на вопросы Картера, но едва тот упоминал холодную пустыню, сразу стушевывались, замыкались в себе и угрюмо замолкали.