Читаем Ктулху полностью

К полудню Картер достиг яшмовых террас Кирана, спускавшихся уступами к реке и служивших опорой Храму Милости, куда прибывает раз в году в золотом паланкине из глубин сумеречного моря король Илек-Вада, чтобы помолиться богу Украноса, который пел ему, когда он был совсем маленьким и жил в доме на речном берегу. Тот храм тоже из яшмы и занимает целый акр земли со своими стенами, внутренними двориками, семью высокими башнями и святилищем, где струится вода реки и поет ночами бог. Луна, освещая храм, многажды слышала диковинную музыку, но была ли то песня бога или напевные заклинания жрецов, знал один лишь король Илек-Вада, ибо только ему разрешалось входить в храм и видеть жрецов. В разгар дня, когда все словно погружается в дрему, никто, похоже, петь не собирался, во всяком случае, Картер различал всего-навсего журчание воды, щебет птиц и стрекотание цикад.

За Кираном вновь начались луга и пологие холмы, на которых виднелись дома с соломенными крышами и алтари местных божеств, вырезанные из яшмы или хризоберилла. Порой Картер спускался к воде, чтобы посвистеть шаловливым рыбам, порой замирал среди тростника и глядел на густой лес на противоположном берегу. В прежних снах он наблюдал за неуклюжими буопотами, что выходили из того леса к реке напиться, но теперь не заметил ни одного из них. Зато ему представилась возможность подсмотреть, как охотится на птиц плотоядная рыба: подманивает сверканием чешуи поближе к воде, а затем, стоит птице окунуть клюв, стискивает его мощными челюстями и увлекает жертву на дно.

Под вечер он взошел на травянистый холм и узрел пламенеющие в лучах заката золоченые шпили Трана. Алебастровые стены этого дивного города взмывают едва ли не к небесам и высечены из одного-единственного, невообразимо громадного камня в незапамятные времена руками не людей, а неких загадочных существ. В них сотня ворот, они увенчаны двумястами башенками и непостижимо высоки, однако белые городские башни с золочеными шпилями еще выше; те шпили видны издалека – они то сверкают на солнце, то вонзаются в облака, то рассекают грозовые тучи. На реке выстроены мраморные причалы, к которым швартуются галеоны, источающие аромат кедра и каламандера. Корабли привозят грузы со всех концов света, моряки, что плавают на них, поголовно носят бороды. От самых стен Трана простираются возделанные поля, дремлют на взгорках белые крестьянские домики, вьются меж полей и садов мощеные дороги со множеством каменных мостов.

Картер увидел с холма, как подкрадываются по реке к золоченым шпилям вечерние сумерки, спустился вниз, добрался вскоре до южных ворот города, остановился по приказу облаченного в алое стражника и вынужден был поведать три невероятных сна, чем доказал, что достоин ступить на таинственные улицы Трана и бродить по базарам, на которых продают товары, доставленные галеонами. Он прошел в ворота, вернее, в туннель, прорезавший толстую стену, и очутился в легендарном Тране. В окнах домов светились огни, из внутренних двориков, где журчали мраморные фонтаны, доносились звуки флейт и свирелей. Картер знал, куда идти, быстро добрался до прибрежной таверны, где разыскал знакомых по прежним сновидениям капитанов и матросов, договорился о том, что его доставят в Селефаис, и заночевал в той же таверне.

Утром он поднялся на борт галеона, который следовал в Селефаис, и сел на носу. Между тем матросы отдали швартовы, распустили парус, и корабль устремился вниз по реке к Серанианскому морю. Многие лиги подряд речные берега оставались такими же, какие они у Трана, лишь иногда возникали справа, на холмах, древние святилища да показывались порой сонные деревушки с красными крышами домов и раскинутыми на солнце сетями. Картер расспрашивал моряков о том, с кем им доводилось встречаться в тавернах Селефаиса, старался разузнать как можно больше о людях с раскосыми глазами, длинными мочками ушей, тонкими носами и заостренными книзу подбородками, которые приплывают с севера на черных ладьях и меняют оникс на поделки из яшмы, золотую нить и певчих птиц Селефаиса. Мореходы не сумели удовлетворить его любопытство, твердили в один голос, что те люди почти не раскрывают ртов и внушают невольное к себе почтение.