Читаем Кто ты, Кирилл Толмацкий? полностью

В детстве на лето меня отправляли к бабушке под Киев, папа из тех мест. Есть такой городок Фастов на узкоколейной железной дороге, которую строил Павка Корчагин, так вот наша деревня рядом. В один из таких моих приездов бабушка приютила странствовавшего старца. Я очень его хорошо помню: дед Давыд с копной седых волос, огромными руками, одна из которых всегда сжимала клюку, – точно сошел со страниц житийного описания. Спал он на узенькой шконке под иконой. Меня обожал, говорил: «Ярына моя приехала!» Вместе мы ходили гулять на гору, поднимались потихонечку, чтобы полюбоваться потрясающим открывавшимся с нее видом. «Единственное, что у нас есть, Ярына, это земля. Посмотри, как она прекрасна!» – говорил он. Почему-то Давыд считал, что я Богом меченая. А мне сейчас кажется, что это он был выделен Всевышним. Человечище!

Странно, но в моих последних воспоминаниях старец появляется чаще, чем, например, бабушка. Вроде бы совершенно посторонний человек. Да и что мы вместе делали? Смотрели с горы на деревню. Вот и сейчас, ты спросила про время, и память выдала странную встречу с калекой-ровесником и старца Давыда.

По моему роду много лет идет одна страшная штука – с девчонками все прекрасно, а мальчики часто умирали во младенчестве или детьми. Так потеряли первенца мои родители, да и у остальной родни трагедий хватало.

У меня началось с того, что медики ошиблись в сроке, в то время ультразвуковых исследований и других изысков еще не было. Даты родов назначали на глазок. И вот вроде бы пора, а доктор руками разводит:

– Что-то я у вас голову младенца не нахожу.

– Твою тоже поначалу не находили! – сходу успокоила мама. – а родилась с красивенной рыжей головой!

Сынок появился на свет 22 июля, в День Кирилла и Мефодия по старому стилю, правда, тогда я об этом не знала. Мне просто всегда нравилось имя Кирилл, Кирюша. Так и назвала.

Кириллу годик, 22 июля, День Кирилла и Мефодия по старому стилю, 1984 год

Тащили ребенка щипцами, сказали, не доносила я дней десять-четырнадцать. Как итог – не до конца раскрывшиеся легкие и воспалительный процесс. Когда на второй день всем принесли детей, а мне снова нет, спросила: «Где же мой малыш?» Врач ответила, что меня через день выпишут, а Кирилла уже увезли в детскую больницу.

– Надежды никакой, мальчик слабенький. Молитесь.

Мне двадцать лет, и я понятия не имею, как надо молиться. Никогда никому и ни о чем не молилась, ни одной молитвы не знала. Только слова – никакой надежды, надежды никакой – всю дорогу до дома стучали в голове молотком. Я пыталась их осознать, но так и не смогла.

Вместе с малышом меня в больницу не брали. Умоляла, но ответ был «нет». Муж, Саша Толмацкий, такой же зеленый балбес, как я, однако уже ужасно пробивной, пошел решать вопрос. Как ему удалось договориться, ума не приложу, но домой он влетел страшно воодушевленным: «Собирайся!»

В течение месяца каждый день я ездила в детскую больницу. Проходила через санбарьер и шла в палату, где, кроме Кирюшки, было еще пятеро младенцев. Нянечка не успевала всех покормить, перепеленать, и я подключалась. До сих пор с закрытыми глазами смогу запеленать кроху, ночью разбуди, пойду и за десять секунд сделаю.

Выписали нас с толстенной медицинской картой. Патронажная медсестра, когда увидела этот талмуд, не могла поверить, что он про новорожденного.

– Точно карту не перепутали? – тревожно поглядывая на нашего красавчика, спрашивала она.

Как бы то ни было, мальчик Кирилл стал жить и расти. В полтора года каждый советский малыш должен был пойти в ясли, дольше матери не позволялось находиться в декретном отпуске. Мы переехали к Сашиной маме и пошли устраивать сына в учреждение дошкольного воспитания. Как сейчас помню, с дитем было велено принести на смену двадцать пар колготок.

– Зачем так много? – удивилась я.

– Все дети писаются.

– Наш нет.

Несмотря на то что Кирюха был несколько мелковат, ниже сверстников, учился всему быстро.

Внешне больше на меня похож. Летом его волосы выгорали в яркую рыжину, получалось жизнерадостное, маленькое солнышко. Цвет глаз тоже мой – зеленый, но в теплый карий. Честно говоря, Сашиного практически ничего и не было. Однажды смешно вышло. В ясли, а потом в садик, Киру возила я. Толмацкий повел лишь однажды и заявил, что больше делать этого не станет.

– А что такое? – интересуюсь.

– Я, черноволосый мужчина с «характерным» носом, кавказец практически, тащу светленького зеленоглазого мальчика на закорках, а он орет на всю улицу: «Где моя мама!? Хочу к маме!» Ты не представляешь, как на меня все оглядывались! Будто я чужого ребенка украл!