Я допрашивал прям как мама. А мама тем временем сидела, всхлипывала и курила.

— Ну и школьных друзей, и питерских посредников, и, прикинь, даже знал о ресторане, куда я рыбу вожу.

— Отпад!

— Это ещё не отпад. Дальше слушай. И так плавно перевёл разговор на нашу маму.

— Да не на маму, а на квартиру, — сказала мама.

— Ну да. Что он бизнесмен, ищет себе жильё, и вот ему и город понравился наш, и дом этот новый громадный понравился, а квартиры все проданы.

— Ну?

— И я — сам не знаю, Тём, как так вышло! — возьми и брякни, что жена, мол, у меня в Администрации города, и что может подсобить.

— Подсобить, — нервно захихикала мама, повторила сквозь слёзы. — Подсобить. — И опять разрыдалась: ужас какой-то.

— Мам! Выпей вина, съешь мороженое, хватит, мама, плакать. Дай папу послушать, — я старался говорить мягко, ласково, и мама снова тихо закурила.

— Во! И он закурил трубку, такой дым ароматный. Поговорили о табаке. Гололёд на дороге кошмарный, а тут снег пошёл. И быстро так доехали. Как будто не «вольво» у меня, а с… Как-то удивительно быстро до города докатили. Нереально просто. Отвёз его сначала в полицию, уже на нашей машине, не на фуре. Ждал его. Он вышел где-то через полчаса. Я повёз его к нам. И маме нашей позвонил. Так, мол, и так — дело есть. Мама пришла домой. Я вышел из комнаты, чтобы не мешать, пошёл в ванную. Выхожу, точнее выбегаю из ванной, потому что мама кричит, а этот тип гогочет. Я на него чуть ли не с кулаками: что такое? А он: у неё спросите. И к маме нашей: «Последний раз спрашиваю, согласны?». А она как заорёт: «Н-нет! У меня на вас управа найдётся!». А он: «Да хоть десять управ. Вы в одной поработали, сбежали, и из этой сбежите, если меня не послушаете!» Мама его прогонять, полицией угрожать, а он топнул ногой — и пропал. Понимаешь, Тём, я не пил, я трезвый, у меня на глазах пропал. И вот — след. Не отмывается, я пробовал.

— Плитку заменим, — сказала мама как робот. — Ой. Что-то я спать хочу. Пойду посплю.

И мама ушла в свою комнату, а мы остались на кухне.

— Пап! О чём он просил?

— Понимаешь, Тём, если честно всю правду тебе рассказывать долго. А если то, что тебя касается — он просто предупредил, что если будешь ходить в Плывуны, то погибнешь. Что за Плывуны такие? Ночной клуб новый?

Я молчал.

— Я там был всего один раз.

— И не ходи больше.

— Не буду. Я и сам не хочу. А почему мама расплакалась? Он просто же предупредил её, чтоб я в Плывуны не ходил.

— Понимаешь, Тём, он маме сказал, что ты, чтоб живым остаться, должен людям одним помогать. С ними быть. Они ищут какого-то чувачка по городу, следят за ним. И ты им нужен.

— Почему я? Что за люди.

— Он сказал, ты знаешь. Товарищ твой Денис и его отец, и ещё кто-то там следят за каким-то мужиком, и ты им в помощь нужен. Отказ, сказал этот человек, смерти подобен. То есть твой отказ. И не похоже, чтобы он шутил. Кому ты насолил?

— Пап! Давай так. Я тебе всё рассказываю и чур не удивляться. А ты мне. Я тоже думаю, пап, что мне реал опасность грозит. Давай не будем ничего скрывать. Ни ты, ни я, ни мама. Я и раньше думал, что мама темнит. Даже ни одной свадебной фотки вашей нет. Не говоря о более древних фотографиях. Ну там учёба в школе, мама маленькая в детском саду в образе Алёнушки…

— Откуда ты знаешь, что она Алёнушкой в детсаду была?

— Да просто предположил. В сети фото из вашего времени — там все девочки как алёнушки.

— Ну даёшь, ну и интуиция.

Папа пошёл в прихожую, отодвинул калошницу, пощупал угловую плитку, покачал её, оперевшись по центру ладонями, зацепил пальцем по краю, поднял, аккуратно переложил рядом. Под плиткой была ниша, довольна большая, а в ней — пачки денег, перетянутые резинками, бархатный мешок с бархатными коробочками. (Такие изящные коробочки в ТРЦ в ювелирном отделе, в них под специальными лампами драгоценности переливаются, мерцают.) Папа сказал положить мешок на место, не трогать его, а сам взял фотоальбом. Под ним оказались ещё какие-то конверты большие и пухлые… Папа поморщился и поставил калошницу на место, на незакрытый тайник, плитка так и осталась лежать на полу.

Глава двенадцатая

Мамино прошлое

— Пусть мама спит, — сказал папа. — А я тебе всё расскажу. Сколько верёвочке не вейся, — знаешь поговорку, вот и маме теперь несдобровать.

— Только покороче, пап. Самое главное. А то ещё мне рассказывать. А ты же можешь взять и заснуть, ты ж после рейса.

Мы заварили себе кофе, насыпали в чашки по три ложечки сахара и папа начал сказительство, свою «россказню», свой эпос. Я не буду дословно передавать. Это на отдельную книгу история. Перескажу вкратце.