— А ты как думал?! Ещё как. Вот ты бы, если б умер, не приведи господи, конечно, ты бы как: не страдал, разве? Ещё как бы страдал. Ведь мог бы ещё сколько жить, а теперь — всё. Хорошо, если по тебе кто-нибудь тосковать будет сильно. Вот как я по ученикам или Гришаня по Нике, тогда тебя в Плывуны возьмут. Они тоской питаются, вздохами. А если всем будет по… — он запнулся. — По барабану? То и будешь ты у этих в аду.

— Да у кого у этих?

— Да у кладбищенских. Они ж тоже духи или тени.

Я схватился за голову, оскалился.

— Ну ладно, ладно, не грузись. Ты мне вот что скажи. Ты-то по ком убивался?

— Я? Ни по ком.

— Такого не может быть. Чтобы в Плывуны зайти, веские причины нужны.

— Так я не хотел. Они сами затащили. Там ещё сидел у проруби кто-то, очками блестел.

— Это стражник. Это кладбищенский стражник. Он просто наблюдал. Но я стражников не вижу. Я только, вот, своих учеников несчастных.

Я взял себя в руки, на сколько это было возможно, и спросил:

— А почему же я вижу стражников?

— Не знаю, Артём, надо у Ники узнать. Вообще всех видит в этом городе только Маринка Гаврилова. Я её не застал тогда в школе. Их выпуск выпустился, а я только в школу тогда на работу перевёлся из сельской. У нас тогда сельскую закрыли.

— Гаврилова — это Эрна?

— Ну да, Эрна она теперь. Эх, Ника, Ника, — физрук тоже стал одеваться, застегнул на себе тулуп типа «дублёнка»: — Эрна мне дублёнку привезла. Мёрзну я здесь вечерами.

— То есть, Босхан Канурович, вы здесь не просто так почти всё время?

— Ну… не почти. Я ж в школе весь день. Но вечером проверяю обязательно.

— Что проверяете?

— Выход или вход… Не знаю, как правильно. Портал, как сейчас говорится. — Босхан выключил батарею-калорифер. — Всё. По домам. Мама волноваться будет.

Опа! А мы-то с мамой думали, что физрук карьерист, выслуживается, чтобы в администрации пронырнуть (в очередной раз я поймал себя на этом водном слове), пролезть короче, чтобы за массовые мероприятия отвечать. Там деньги в бюджете города выделяются на это… А он вот почему.

— Человек я одинокий, — рассказывал по дороге Босхан. Мы уже вышли из подсобки. Было совсем темно. Начинался снег.

— Сейчас до минус десяти опуститься. Пойдём мимо Плывунов?

— Зачем?

— Посмотрим на твоего стражника. Там ли он?

Пока шли, Босхан всё рассказывал о своём одиночестве и безответной любви какой-то калмычки. Он был из калмыков, из наших степных калмыцких деревень, впрочем я об этом уже говорил… Дошли до пруда. Дорожка уже не так скользила, снег падал, что надо.

— Ну? Сидит?

Я заставил себя посмотреть в сторону пруда. И зачем только мы его благоустраивали? На кой чёрт? Стояло там нечто за решёткой. И знать никто не знал, что там творится. А теперь я в него провалился.

Пруд был девственно чист и гладок.

— Нет. Никого нет!

— Ага. И полыньи нет? — Босхан выскочил на лёд.

— Босхан Канурович! — я испугался не по-детски. — Вы что?

Он выбежал легко, весело, закричал «э-ге-гей!» — он был лёгкий поджарый как дворовый пёс, мужик без возраста, они все калмыки такие.

— Смотри, Артём! Полыньи нет. — крикнул Босхан с пруда.

— Какой?

— Ну где ты провалился.

— Да уж пойдёмте от греха подальше, Босхан Канурович! — я умолял. — Вы же на нас как кричали. Техника безопасности. Сами в школе учите.

— Лёд крепкий. Нет полыньи! Нет.

— Смотрите не провалитесь в неё. Её снегом припорошило!

— Так быстро не могло-о-о!!

— Провалитесь! Холодно, знаете как!

— Нет! Крепкий лёд! — он как сошёл с ума. Но у нас в городе так многие ведут, когда снег. — Это Плывуны тебя к себе затащили-и-и! Аномальная зима. Аномальная. — Босхан Канурович бегал по льду.

Да и я понимал его, перестал волноваться. Раз в жизни можно по льду побегать, насладиться морозом в южных широтах…

Физрук довёл меня до дома, мы договорились о следующей тренировке. Он разрешил мне пропустить завтра тренировку, но я отказался. Я только этим чёртовым бегом и спасался, воздух, особенно морозный, хорошо прочищал мозги.

Глава одиннадцатая

Следы и последствия

Я быстро запихал в стиралку спортивный костюм, запустил её на экспресс-стирку; кроссовки поставил на батарею подошвами вверх, надеясь, что мама не обратит внимания. Но мама обратила. Только не на кроссы. А на моё лицо.

— Тёма! Что произошло?

Я расплакался. Рассказал о двойке по химии в триместре. Двойки очень иногда выручают. Плакал я из-за плывунов, я был напуган. Из всего этого бреда, что нёс Босхан Канурович, я чётко уяснил для себя одно: физрук не может туда попасть, а я попал. По умершим не тоскую, а попал. Но я маме не мог рассказать. Она бы меня тут же в психушку отправила на лечение, в санаторий к морю, или ещё куда. В Болгарию какую-нибудь — путёвки в собесе сейчас есть, ибо не сезон. Пришлось всё списать на химичку, про Тифу я промолчал. Хотя жаловаться стоило только на Тифу.

— Да ну. Химия — ерунда. Может эта… как её туберкулёз или что-то…

Мама, однако, прозорлива.

— Тифа.

— О! Тиф. Может, она опять буянит?

— Буянит, мама. Но «два» не поставила.

— Ещё бы. — ухмыльнулась мама. Зло ухмыльнулась, с угрозой даже. Ненормальная она какая-то.