Читаем Кш, небесные! полностью

— Постойте, девки. — Из-под локтя Нюры высунулась совсем древняя Ипатьиха. — Тут Зоюшку-то вини и не вини. Сколь девок после войны одинокими остались. А она безногого прибрала, да мало пожил. Другой был, да сам ушел, помоложе приглянулась. Петра Алексеича честь честью схоронила, раньше нас мужики-то изнашиваются. А есть в ней что-то для них притягательное. Вот ОН к ней и привязался. Вы думаете, ОН почто в сапогах-то ходит? Заглянула я раз к ней. А ОН сидит на стуле и копыты-те выставил. Ты попробуй в ботинки копыты-те затолкай. Таку узкую обувь делают.

Зашумели тут все на Ипатьиху. А Зоя Григорьевна, ничего не ответив, в свою комнату зашла. А Егор с тех пор не пришел к ней больше…

— Ох, не могу, ох, не могу больше! — сквозь слезы смеется Егор. — Хватит, Григорьевна! Хватит. Сержант человек святой. А с меня хватит! Распяла ты меня. Не могу больше. Пожалей ты меня.

— Черт, дежурство кончилось, — бормочет сержант, глядя на часы. — Ладно, штраф тебе выпишу и мотай отсюда.

— Заплачý я, заплачý. — Зоя Григорьевна торопливо достает деньги. — Да за что штраф-то? Он ведь худого не хотел. Он ведь за птицу небесную на него кинулся…

— Хватит! — Сержант снова накаляется. — Давайте отсюда, птицы небесные, сами разбирайтесь.

— Ни черта ты не понял, сержант, — говорит напоследок Егор. — Квитанцию я тебе завтра принесу. Не беспокойся.

— Еще бы не принес, — бурчит молоденький сержант, одеваясь.

Все трое они еще раз сталкиваются у выхода. Егор легко открывает тяжелую дверь. Солнце еще не село. Высокое крыльцо облепила стая голубей, и оно волнуется, как живое, переливается в закатных лучах неуловимыми красками. Егор садится на корточки, вытягивает свои длинные тонкие руки. Голуби не разлетаются, воркуя, стукаются клювами в его узкие мозолистые ладони. На лице Зои Григорьевны усталость. Сержант, будто ничего не замечая, сморщившись, смотрит в небо.

— Кш, небесные! — Егор осторожно разводит руки, раздвигая голубей. — Зоя Григорьевна идет!