Читаем Ксенофоб полностью

Жизнь конечна. Это я знал. Жизнь конечна внезапно. Это я тоже видел много раз. Тело живет после смерти мозга. Вот с таким явлением я, пожалуй, встречался всего во второй раз. Первый был с достославным Жориком, но там все понятно – подселенец внедрился в его организм и полностью подчинил себе. Здесь же – и мы с Джо уже проверяли этот факт – люди были просто изменены, но умирали без проволочек, стоило выстрелить им в грудь или в голову. Бедняга Кокер… Этот же конкретный чудак умирать ну никак не хотел. Он так и пер на меня, как взбунтовавшийся бык на скотобойне, и, признаться, я на мгновение струхнул, пока не вспомнил, что против «дырокола» нет приема.

Дыра в груди размером с кулак заставила измененного упасть на колени. Глаза его широко распахнулись, глаза серого цвета со стальным отливом. Одежда на теле тихонько тлела. Зрачки побелели, и глаза закрылись. Тело упало.

Во второго измененного я сразу выстрелил из «дырокола». Ему оторвало ногу, бедняга упал и покатился по полу, громко воя. Хоть что-то человеческое в нем осталось. Может, выживет? Без ноги – это не без головы.

Я не стал его добивать, напротив, перебежал через рельсы на другую сторону, надеясь, что непрекращающиеся крики привлекут внимание других измененных и от меня на время отстанут.

Моя затея сработала. На крики одноногого потянулись из туннеля и прочие измененные. Я же, пока все выходило по-моему, тихо прокрался вдоль стены и вышел прямиком на перроне.

«Станция имени Александра Пушкина-Дюма» – гласила уже знакомая табличка. Шикарный поезд был на месте, с виду целый и невредимый. И я на месте.

Между прочим, я очень любил творчество Александра Сергеевича в обеих его ипостасях. Это сейчас его называют «русским солнцем», а при жизни… Решение отказаться от родины и, главное, от русского языка стало для великого поэта крайне болезненным, но выбора у него на самом деле не было – иначе смерть. Там и несостоявшаяся пророческая заказная дуэль, и личная вражда с тогдашним императором, и много всего было перемешано в истории жизни этого великого человека. А то, что он нашел выход, став светочем франкской беллетристики, говорило лишь о том, что истинный гений – всегда космополит. Его искусство понятно и близко всему миру, на каком бы языке или в какой бы форме оно ни было изначально представлено. И как я зачитывался русской поэзией Пушкина, так не пропускал у букинистов ни одного тома творений Дюма.

Вот только любовь к автору мало чем могла мне помочь в нынешней ситуации, пусть даже станция и была названа его именем.

Текст гимна сочинил, конечно, не Александр Сергеевич, а некий безымянный автор. Был он прост и даже примитивен, но бодрил меня, заставлял мысли собраться вместе.

Первым делом отцепить остальной состав, иначе локомотив не успеет набрать нужную скорость.

С этой задачей я справился без труда. Поезд был новехонький, только с завода. Все детали блестели, пахло маслом, и зажимы открылись легко, а штыри-фиксаторы я вытащил одним движением.

На перроне было пустынно, пол слегка дрожал, а с потолка сыпалась штукатурка. По идеально ровной мраморной поверхности пола пробежала первая легкая трещина. Красный мрамор – дорогая вещь, заказчики будут недовольны.

Второй пункт программы – завести локомотив. Я слышал, что самые современные поезда, в том числе для унтербана, были построены по особым проектам – благодаря энерготанкам постоянная подача топлива не требовалась, кабина машиниста стала просторной, как бальный зал императорского дворца, а все управление сводилось к нажатию на нужные тумблеры и кнопки. Оставалось проверить на деле, так ли это.

Опыт вождения обычных поездов у меня тоже имелся, тут все оказалось существенно проще.

Три железные ступени привели меня к полуоткрытой двери кабины. Все как рассказывали – просторная кабина, широкое обзорное стекло, два удобных кресла для машиниста и его помощника и панель управления с многочисленными датчиками и рубильниками.

Прогресс не стоит на месте, мы семимильными шагами движемся в будущее! Вот только к чему это приведет, я не знал. Будет ли будущее добрым, или же, учитывая особенности характера человека обычного, любое изобретение будет в первую очередь использовано для умерщвления окружающих: врагов – на войне, оппозиции – в политике, воров – в городах, но начнется все, как обычно, с еврейских погромов.

Человек обычный, обретая оружие, становится человеком жестким, даже жестоким, готовым ради великой цели жертвовать людьми… разумеется, не своими близкими и не собственной персоной, а людьми абстрактными, которых как бы нет…

Человек с оружием массового поражения может стать дьяволом.