Читаем Ксенофоб полностью

Да это же uisgebeatha, что в переводе с кельтского означает «живая вода», другими словами, виски – колониальный напиток, приобретший невероятную популярность за последние полгода и в Руссо-Пруссии. Несмотря на императорское эмбарго, запретившее на неопределенный срок все товары из-за океана – и я догадывался о причинах произошедшего, – виски все же умудрялись поставлять в империю контрабандным способом. И поставки эти приняли в последнее время чуть ли не промышленные масштабы.

Императору Константину хватало иных проблем, поэтому контрабандистов особо не гоняли, отчего те чувствовали себя все уверенней и весьма процветали в финансовом плане.

К слову сказать, на франкские и бриттские товары никакого запрета не существовало, несмотря на долгую историю вражды наших государств, но коньяки и бренди подобным спросом не пользовались. Запрет порождает интерес, и история с «живой водой» это наглядно демонстрировала.

Любопытства ради я подозвал халдея и, понизив голос до таинственного шепота, попросил его принести и мне то, что дегустируют остальные господа. Официант смерил меня весьма подозрительным взглядом, но пожелание исполнил, и через пять минут у меня на столике стоял небольшой чайник, содержимое которого изрядно било по обонянию.

Отпив пару глотков, я поморщился. Нет, специфические крепкие алкогольные напитки – это испытание на любителя. Я предпочитал «казенную» или же готов был довольствоваться пузатой кружкой светлого пива, в крайнем случае, как сегодня, отдавая дань бокалу-другому вина. Но вполне возможно, что я попросту не распробовал этот напиток, число его любителей росло день ото дня.

К тому же я не понимал весь этот ажиотаж и конспирацию вокруг виски. Да, его ввоз в страну сейчас под запретом, но ведь у нас не сухой закон. Виски – это просто контрабандный товар, за который даже не посадят, а лишь оштрафуют. Так зачем весь этот лишний шум вокруг? Потом я догадался: чем больше пыли в глаза – тем ценнее товар, тем больше можно накрутить цену за бутылку. А лучше всего вообще пустить слух, что только настоящие аристократы могут позволить себе пить виски. И тогда каждый, кто мнит себя хоть в чем-то выше остальных, будет считать своим долгом потреблять исключительно этот напиток независимо от цены.

Внезапно оркестр смолк, свет в зале притушили, и на сцену вышел конферансье в смокинге.

– Дамы и господа, в этот прекрасный зимний вечер, когда за окном воет вьюга, наше заведение готово согреть всех вас глоточком чая…

В зале засмеялись, особенно веселились любители того самого «чая».

– Но чай согревает лишь ваши тела, для души мы приготовили иное.

Гости замолкли, готовясь к столь долгожданному объявлению.

– Для вас поет несравненная Марлен!

Шквал аплодисментов буквально смел конферансье со сцены, а на его место вышла белокурая девушка, вступив в освещенный прожектором круг, – невысокая, но с хорошей фигурой и тонким аристократическим лицом.

Негромко заиграл оркестр, словно подбирая на ходу ноты, выстраивая интонационный рисунок, подстраиваясь под исполнителя.

Марлен запела. Позже я не смог вспомнить, о чем была та песня. Слов я не разбирал, слыша лишь голос. Но с каждым словом, с каждой строкой передо мной как наяву вставала история девушки, молодой и прекрасной, невинной, но в то же время порочной, неприступной и вызывающе сексуальной. Пела она о своих желаниях, своих мечтах, своих грезах, рассказывая о самом постыдном с шокирующей откровенностью.

Зал внимал. Казалось, вокруг даже перестали дышать.

Наконец песня затихла, оркестр умолк, но еще долгих полминуты в зале стояла гробовая тишина, пока кто-то один не начал хлопать в ладоши, сначала осторожно, даже чуть испуганно, а потом все ускоряясь, и вот уже весь зал вскочил из-за столиков, и я в том числе, и бешено аплодировал, сливаясь в общем экстазе.

Певица сдержанно поклонилась, а оркестр тем временем заиграл какую-то веселую мелодию. И вот уже Марлен запела о чем-то легком и понятном, воздушном и невесомом, о любви официантки и моряка. И эта простая история заставляла многих дам вытирать уголки глаз платками, а мужчин распрямлять плечи, втягивать животы и шепотом доказывать своим спутницам, что вот именно они никогда бы не поступили как герой песни, уплывший в дальние моря и бросивший свою возлюбленную в одиночестве коротать век.

Эта песня зацепила меня не так сильно, хотя мастерство певицы было выше всяких похвал. Не зря ее выступления, достаточно редкие, вызывали такой ажиотаж у публики.

Но, может быть, я проникся бы песней и больше, если бы не заметил, как в зал вошли три человека. Выполняя в последнее время весьма сомнительные заказы, я сумел запомнить в лицо множество уличных «королей».

Сейчас я точно не ошибался, в «Чужак» заглянул Степан Симбирский. Но даже если бы я не узнал его, то двух здоровяков, явившихся недавно по мою душу в сопровождении фогеля, я признал бы точно.

Симбирский и его свита.

Их тут же проводили за свободный, несмотря на забитый зал, столик, видно зарезервированный для особых гостей.