Читаем Ксенофоб полностью

Лица. Море лиц, и слева, и справа, и впереди – вокруг. Гогочущие, ухмыляющиеся, наглые, брезгливые, самоуверенные, пышущие презрением, злобные, равнодушные, приценивающиеся, похотливые – разные, но нет сочувствующих, понимающих, своих.

Пробил гонг.

– Да-а-амы и г-о-о-оспода, сегодня впервые на арене непревзойденный и непобедимый, мастер решать загадки, человек, от чьего имени трясутся поджилки жуликов и воров, Кири-и-ил Бре-э-эннер!

Я со всем возможным достоинством вышел из костюмерной и оказался прямиком на покрытой песком и залитой кровью, зарешеченной до самого потолка площадке весьма изрядных размеров. Все вокруг было освещено светом искусственных ламп столь ярко, что я моментально вспотел, хотя только что в подвале было прохладно.

А за решетками высились трибуны – места для гостей. Впереди, на самых почетных скамьях и креслах, сидели наиболее уважаемые господа и их спутницы. Впрочем, в некоторых отдельных случаях, наоборот, весьма уважаемые дамы и их пока ничем не примечательные кавалеры.

Я многих здесь знал в лицо, но сомневался, что они прежде слышали мое имя. Частных сыщиков высшие аристократы не спешат приглашать за обеденный стол и в друзьях не держат, обращаясь только по мере надобности и тут же забывая их имена, как все заканчивается.

И те люди, что собрались сегодня здесь, исключением из правила не являлись. Они были плоть от плоти, кровь от крови – имперская знать. Те, кого так ненавидел молодой император Константин и кого столь привечал в свое время его отец – великий князь и дядя – император. Но со смены правящего поколения прошло еще слишком мало времени, и эти, привыкшие к власти, еще не поняли, что их час миновал. Они жрали, пили, развлекались, не подозревая, что Константин принял решение полностью сменить круг приближенных к трону, а недовольных либо в тюрьму, либо на каторгу, либо голова с плеч – это кому как угодно. Я слишком хорошо изучил Костаса, чтобы не проникнуть хотя бы частично в его планы на будущее.

Вскоре в Руссо-Пруссию придет новая элита, и старой придется потесниться, а кому-то исчезнуть вовсе, другие перестроятся, если захотят выжить, примут новую мораль, новые правила игры. Так бывало всегда и во все времена, все держатся за свои деньги и просто так их не отдают, горизонтальные связи очень сильны, даже если пропадают вертикальные – с высшей властью, но эти люди все равно держатся друг за друга, стараясь помогать в трудную минуту, потому что знают: уйдет один, потом второй, а завтра придется уйти тебе самому. Трудно придется Константину, но он справится, я уверен.

Наверху едва не погиб мир, а здесь, внизу, этого даже не заметили или не пожелали заметить. Я спас город от метеоритов, а меня, как пса, заперли в клетку и выставили на потеху толпе. Ублюдки! Какие же ничтожные личности здесь собрались, нет ни одного достойного, того, кого стоило бы спасать. Может быть, зря я все это сделал? Зря спас Фридрихсград? Может, пусть бы его снесло огненной волной, очистив от грехов землю, сделав ее вновь девственной, невинной.

Но потом я вспомнил Элен, Петру, Лизу, Беллу, своих друзей. Нет. Я все сделал правильно. Просто моя работа еще не окончена. Армию чужаков я остановил в который уже раз… теперь пора заняться теми, кто прикидывается своими. Всеми этими, что собрались сегодня, что собирались тут раз за разом, алча чужой крови.

Я смотрел на беснующееся в предвкушении свежей крови человеческое стадо и улыбался. Я знал то, что не знал тут никто.

Все эти люди вскорости лишатся своих имений, счетов в банках, крепостных. И будущее их незавидно. А на смену им придут молодые, смелые, полные идей, преданные императору лично.

И тогда империя получит шанс стать величайшей страной во всем мире, а может, во всей вселенной. В Костаса я верил. Он построит свою вертикаль власти, и все изменится.

Арена имела овальную форму, в широком диаметре составляя шагов двадцать. Места вполне хватало для любого маневра.

Я вышел на середину и огляделся по сторонам. В первых рядах, видных с моей точки обзора, я заметил пару высоких чинов, несколько крупных теневых дельцов, пару военных высокого ранга, несколько скучающих аристократов без особых занятий, купцов средней руки и прочий сброд, упоминать который мне не хочется.

На особом же месте – постаменте с глубокими креслами – сидели трое. В центре сухой старик с глубокими морщинами, справа от него тоже неизвестный мне тип, крупный, с наглой мордой, а слева – мой старый знакомец Салданов.

Риттер-баронет улыбался, глядя на арену, а как только заметил мой взгляд, даже чуть кивнул, приветствуя.

И как только я увидел этот кивок, то сразу понял, кто именно являлся инициатором моего пленения. Генри почувствовал себя глубоко оскорбленным. Генри решил отомстить и нанял охотников, дабы те похитили меня и привезли в нужное место. Генри решил идти до конца, выставив меня, уважаемого и известного человека, консультанта императора по особым вопросам, многократного спасителя человечества, на арену в качестве рядового бойца.

Мне бы следовало оскорбиться.