Читаем Крысолов полностью

— Значит, Гудмен… Хорошее имя для хорошего человека… Ну, чем занимаешься, Гудмен? Белых медведей пасешь? Или сажаешь кукурузу в вечной мерзлоте?

Интонация явно изменилась — он перешел на “ты”. Такой, знаете ли, простецкий черный парень из Алабамы, из неведомой мне Таскалусы… Скромный страхователь жизни с мускулатурой борца-тяжеловеса. “Такому ни один клиент не откажет”, — подумал я и пояснил:

— Кукурузой в наших краях занимаются исключительно по четвергам. А что касается медведей, то они у нас перевелись, теперь завозим крокодилов из Алабамы. На всех, говорят, не хватит, так что в свободное время я столярничаю. Кии строгаю.

— Кии? — Лоб зулуса пошел морщинами, потом он резко двинул рукой. — Это которые для бильярда? Шары гонять? И что же, выгодное дельце? — Не жалуюсь, — откликнулся я, допил вино, вытащил свою карточку с золотым обрезом и заказал нам по двойному “Джеку Даниэлсу”. Но тут подгреб шкаф Боря, и пришлось взять третий стакан, чтоб не обидеть земляка. Он так спешил, что даже запыхался. Капельки пота повисли на кустистых бровях, грудь в вырезе майки влажно блестела, но в остальном они с зулусом являлись симметричными фигурами, будто черная и белая шахматные ладьи. Оба — широкоплечие, тяжеловесные, напоминавшие киборгов из голливудских лент, с массивным прочным костяком, к которому там и тут было привинчено нечто бугристое, покрытое для маскировки кожей.

— Это Дик, — сказал я, поворачиваясь к Борису. — Дик Бартон из Таскалусы, штат Алабама. Агент, только не ЦРУ, а из “Фортуны Индепенденс”. Страхует алкоголиков — на тот случай, если вдруг возьмут и сыграют в ящик. А это, — тут пришлось перейти на английский, — это мой земляк Боб. Но я не в курсе, чем он промышляет… Боб! Очнись! Где ты трудишься, задумчивый мой? Боря, впавший в каталепсию при словах “агент” и “ЦРУ”, слегка расслабился, пошевелил бровями а-ля Леонид Ильич и пробурчал:

— Мы по коммерческой части. Фруктой торгуем. Яблочки там, груши-бананы и прочая капуста.

Я перевел. Боб и Дик поглядели друг на друга без особой приязни, однако чокнулись, как подобает джентльменам, и выпили за знакомство. Потом в огромной лапе Бартона, будто по волшебству, возник пакетик жвачки, украшенный желтой полосой. Он угостил нас, а после Боб и Дик принялись обмениваться при моем посредстве маловразумительными репликами. Боб, например, любопытствовал, выдает ли “Фортуна” полисы на коммерческие риски, а Дик отвечал, что нет, не выдает, поскольку дело это пахнет керосином, особенно во фруктовом бизнесе. Купил ты, скажем, партию груш, а они погнили — и кто виноват? Поди докопайся! Может, товар был с гнильцой, а может, ты сам его сгноил, чтоб на страховке приподняться… Может, вяло соглашался Боря: на чем же еще приподниматься, как не на страховке? Это сам бог велел. Самое богоугодное мероприятие — нафакать страховую компанию! “Нас не нафакаешь, — отвечал Дик, — в нашей конторе одни орлы, которые мух не ловят”. — “Знаем, чего вы ловите”, — бурчал Боб.

Они болтали о том о сем, но я ощущал, что наблюдаю некий спектакль, корриду, где бык принюхивается к матадору, а матадор — к быку. Но это сравнение было скорее всего неверным; не бык и матадор кружились на арене, а два здоровенных крысюка, клацавших челюстями, искавших, где бы куснуть, куда бы вцепиться, откуда выдрать клок и как бы добраться до печени или до селезенки. Я уже почти не сомневался, что Ричард Бартон, страховой агент, питает к моей персоне не бескорыстный интерес, и оставалось лишь произвести его опознание и точную классификацию. Наверняка не команда альфа, значит, из гаммиков либо бетян… Смотря по тому, за кого он играет — на стороне мормоныша или ублюдков, которые так невзлюбили Сергея. Мормоныш казался мне предпочтительней (все-таки Таскалуса ближе к Юте, чем к Санкт-Петербургу), однако не исключалось, что бета и гамма — единый и неделимый объект, а всякие звонки (“Ты, козел? Слушай и не щелкай клювом!”) — инсинуация и обман. Это не исключалось, но я, подумав, решил оставить все как есть. С одной стороны, Оккам предупредил: не умножайте сущностей сверх необходимого; с другой — всякая мобильная система в трехмерном пространстве должна иметь три степени свободы. Пусть будет так! Альфа, бета, гамма — три Декартовы координаты моего расследования. Часы над головою Санчеса пробили одиннадцать, разговор увял, рот мой все чаще сводило зевотой, а в животе “Джек Даниэлc” сражался с текилой и сухим вином. Наконец я предложил:

— По “колпачку” на ночь, и на покой?

— “Колпачками” здесь не пьют, — возразил Боря, кивнул бармену и широко развел ладони. — Три сомбреро, компаньеро! Три стаканевича, и чтобы в каждом — по двести грамм! Понял, рыло усатое?

Санчес понял и налил, сколько просили.