Читаем Крысиные гонки полностью

Шёпот Вадима был настолько злобным, что оба друга поневоле замолчали. Наступила тишина, нарушаемая только отдалённым пением соловья, таким красивым, что заслушался бы, не будь ситуация крайне нерасполагающей к восхищению звуками природы; да в курятнике ворочались сонные куры.

— Вот. Идут назад, — наконец, после продолжительного молчания шепнул Вовчик.

И правда, по улице кто-то вернулся, негромко беседуя; но нельзя было понять кто, и даже сколько человек. Хлопнула с улицы дверь. Наступила тишина. Через некоторое время мелькнула около двери, в окне, тень, видимо с керосиновой лампой в руке; скрипнула, закрываясь, дверь во двор, что-то изнутри негромко железно лязгнуло, и наступила тишина окончательно.

Друзья, подавленные вспышкой ярости Вадима, не произносили больше ни слова. Время, казалось, тянулось бесконечно.

Наконец во тьме ворохнулся Вадим, мелькнул светящийся циферблат часов, и послышался его голос:

— Ну, всё. Выходим. ПотИху, за мной.

Чуть скрипнула дверь сарая, и троица просочилась на улицу.

Всё было спокойно. Собака не подавала признаков жизни. Гуськом, один за другим, проследовали к двери дома, опять замерли, напряжённо осматриваясь и прислушиваясь. Никого и ничего. Никоновка крепко спала, очевидно крепко спали и в доме. Вадим отдал ружьё Владимиру, и, взяв у Вовчика фонарик с красным светофильтром, посветил на дверь. Обычная дощатая деревенская дверь, крашеная синей — почти чёрной в свете фонаря — краской, с внутренним замком.

— Эта… — снова послышался голос Вадима, — Пацаны… не обижайтесь. Делайте что скажу, и всё будет якшы.

Друзья промолчали. Обстановка как-то не настраивала на выяснение отношений.

— Давайте-ка… — продолжил он, — Вовчик! Ты со своей дурой… Взведён? Ага, встань за углом, следи за калиткой на улицу. Смотри не шмальни случайно! Володь, посвети мне… — в руках у него, освещённые красным неярким светом, появились некие пластинки и стерженьки с крючочками. «Отмычки» — понял Владимир.

— Хотя ладно, я так… — Вадим взял фонарик в зубы, и склонился над замочной скважиной. Прошло несколько томительно-длинных секунд, и он толкнул несильно в дверь кулаком, выпрямился, вынимая из зубов фонарик:

— Не, не на замок заперто… Крючок, скорей всего. Ну, это ещё проще…

Он потянулся, одной рукой зашарил по верху двери, другой доставая из кармана моток жёсткой проволоки:

— Ну-ко, Володь, посвети…

Через несколько минут запор на входной двери был преодолён; за дверью негромко лязгнуло, и дверь приоткрылась на щелку. Все замерли, в тишине и напряжении лязг показался оглушительным, — но никакой реакции не было… «Надо дома что-то понадёжней крючка на вход поставить…» — подумал Владимир.

— Парни, сюда идите; Володь — Вовчика сюда…

Три тени, чуть не соприкасаясь головами, сдвинулись у отпертой двери дома. Послышался шёпот Вадима:

— Балалар… Ребята! Последний раз — и входим… Идём внутрь я и Володя вот. Ружьё возьмём с собой, ибо мало ли что. Вовчик! Ты на улице, во дворе то есть. Смотри за калиткой, за соседским домом, за двором… Если что… Дверь мы оставим открытой, просто войдёшь — и отсемафоришь нам. Ну а если… если «цель» одиночная — по обстановке…

— Арбалет.

— Ну; я ж говорю — по обстановке. Бди, эта, внимательно! В оглоблях не спим… Да не трусь, всё будет якшы.

— Я не трушу.

— Херой, бля. А я вот — трушу! — внезапно шёпотом признался Вадим, — Потому што и в Чечне самому людей резать не приходилось. Но, полагаю, не сложнее чем баранов, хотя и опасней…

Парни молчали. Он продолжил:

— Значит так: входим… осматриваемся. Если оружие, и на виду — изымаем. Субъектов… Да, субъектов — ножами. У тя какой, не глянул я…

Владимир молча внёс в красный круг света от фонарика руку с уже зажатым в ней ножом: «вишней» из Вовчиковой коллекции. В войну им наши фашистов резали, нож, как говорится, себя зарекомендовал…

— Ага… Не, сейчас убери, руки свободны должны быть, выронишь, не допусти аллах. Эта… Значит, лучше — в горло… Рот и нос зажать сперва, чтоб не крикнул… — шёпот Вадима стал хриплым, сел голос, — И чтоб это… без комплексов всяких. Если, эта, очко вдруг задрожит — вспомни как нас на поляне убивали… Вспомнил? Вот. Эта, по сути, те же самые — только «в начале пути». И про девок вспомни. И про Гульку… — голос его прервался, он поперхал, и продолжил:

— Значит, внутри, как войдём — только жестами… На меня поглядывай. Эта… в горло если всадил — не выдёргивай сразу, а режь, чтобы не дыхло перехватить, а, главное, сонную артерию — тогда быстро. Прижмёшь… штоп не брыкался. Если сонную — то это быстро, да, видел я… Эта…

Владимир и Вовчик молчали.

— Если в грудак — то цель в сердце. И… эта. Не шпигуй, а всадил — и проверни с наклоном. Видал на старых документалках, как учили штыковому бою, уколу штыком? Не «туда-сюда», а «туда — проворот — сюда»… В лицо, значит, не смотри… Как наш снайпер в Чехии говорил — я, грит, не в человека стреляю, а в пуговицу на его форме.

— Пошли, Вадим. Знаю я.