Беглецов осветили фонарём, не опуская дул.

— Кто вы?

Кириллов, как можно спокойнее:

— Мы? А мы военнопленные. Работали на поле у бауэра[132] и идём себе назад, домой.

Вячеслав с Терентьевым молчали. Пусть Кириллов сам защищает сымпровизированную версию, мы «никс ферштейн»[133]. Больше всего тревожила мысль о парабеллуме. Вспомнили, что пистолет остался у Правдивцева.

Троих повели. Шагали по той же самой мощённой камнем дорожке, которая неожиданно привела назад в неволю. Видимо, когда путники пробирались к устью, воинский секрет, здесь расположенный, спал, а при более шумном возвращении через кусты группа разбудила солдат. Провал!

Терентьев на ходу выкинул кружку со смальцем: на ней был герб или вензель помещичьей семьи. Больше ничего опасного у беглецов не оказалось. В маленькой казарме их поверхностно обыскали. Не пришлось даже пускать в ход сложных приёмов по сохранению терентьевских часов. Солдаты не нащупали плоского пакетика с часами.

Заспанный фельдфебель, криво нахлобучив фуражку и придерживая расстёгнутые штаны, допросил пойманных. Дальше врать уже не имело смысла, и Кириллов коротко сказал, что тройка больных, обожжённых военнопленных сбежала от лагерных жестокостей, чтобы пробраться домой. Солдаты и фельдфебель выслушали этот ответ с выражением какой-то свирепой жалости. Они не тронули пленных, никого не избили, но и не накормили. До утра их заперли в угольном бункере, снабжённом солидными решётками. Под окошком бункера поставили часового. Он дал сквозь решётку покурить узникам, но в разговоры не вступал.

Утром пришла машина. Повезли на вокзал в Пассау. Здесь передали пленников другим солдатам, конвойным. Эти посадили беглецов в отдельное купе пассажирского вагона и беспрерывно держали их под нацеленными автоматами. Их, видимо, крепко проинструктировали. Под автоматом водили и в уборную. Как впоследствии говорил Кириллов, отправление естественных потребностей под зрачком автоматного дула обогатило его жизненный опыт, но мало содействовало пищеварению.

Начальник конвоя, молчаливый унтер-офицер, не позволял пленникам разговаривать в купе, но не мешал смотреть в окно. На какой-то станции монахиня в чёрном одеянии принесла пленным котелок супа. Унтер был на станции, и солдат-автоматчик позволил взять суп. Потом этот солдат вёл себя так, будто свершил величайший акт гуманизма и стал благодетелем всего страдающего человечества. Он перед самим собою гордился, насколько благородно и милосердно поступил. Он же на другой станции позволил налить пленным по кружке кофе и при этом даже в зеркало взглянул: не видно ли уже нимба вокруг чела, и не превратилась ли его физиономия в лик святого? Впрочем, усердно целя в пленных из автомата, он никаких иных действий против них не совершал. Вообще, и эти конвойные солдаты, а также их унтер-офицер не были жестокими к пленникам.

Второго апреля, в свой день рождения, Вячеслав и оба его друга, Терентьев и Кириллов, прибыли в Мюнхен. Свою двадцать первую годовщину Вячеслав отмечал вместе с друзьями в одной и той же камере мюнхенской криминальной тюрьмы. Полоса активной борьбы пока что кончилась, но «тройка чёрных» твёрдо решила не сдаваться до конца.

Глава пятая

КОРИЧНЕВАЯ СМЕРТЬ

1

Каменная клетка три на четыре метра. Подвешенные к стене койки днём автоматически убираются на цепях, как подъёмные мосты средневековых замков. Арестанту не возбраняется разгонять ходьбой по камере свои невесёлые мысли. Ретироваться с койки надлежит после утренней сирены, иначе тебя прижмёт к стене вместе с койкой. Потом завтрак. Точнее, пытка запахом пищи. Тюремные порции были здесь таковы, что только раздражали аппетит, терзали нервы, вызывали обильную слюну и нимало не утоляли безумного голода, обострённого именно запахом доброкачественной еды — мисочки лапши, кусочка хлеба, чуть смазанного маргарином. На уме каждого пленника было одно: проклятие извергам, выдумавшим гнуснейшую и бесчеловечнейшую из всех медленных пыток — пытку голодом!

Перед водворением в камеру пятого этажа все трое прошли душ, и впервые за время плена Вячеслав увидел себя в зеркале. Картина была неутешительная, но юбиляр поздравил своё отражение с днём рождения. Поздравили они друг друга также и с тем, что даже при тюремном обыске, довольно тщательном, мешочек с терентьевскими часами удалось пронести в камеру. Золотой фонд побега жил!

Охрана мюнхенской криминальной тюрьмы очень гордилась этим заведением и, видимо, считала её высшим достижением мировой пенитенциарной культуры. Знатоков этой культуры тюрьма должна была поразить кафельными полами и зеркалами в душевой, наличием мыла, безупречным функционированием системы хозяйственных лифтов, подававших пищу в этажи, откуда её беззвучно разносили по камерам. Оконце тихо открывается, мисочка тихо ставится, рядом с ней кладётся хлеб. Всё методично, пунктуально и чётко. Читать, писать, спать, сидеть, дремать в камере — ферботен. Шагай — и раскаивайся!