Читаем Крылатый пленник полностью

Окружили и повели вниз. Полевые жандармы в зелёных касках и местные охотники-крестьяне. Они очень гордились своей удачей. Усатые, обветренные лица простых людей, не злые и не жестокие. Охотники, радующиеся хорошему лову. Дичь взята умело, без выстрела. Об этом односложно переговариваются на своём диалекте, отличном от привычного звучания лагерных команд. Уверены, что поймали уголовников. В разговоре повторяется словцо: бандитен.[97] Но ведут без окриков: лес ведь не любит криков, шума и громкой возни.

Сами пленные даже не переглядываются. Моральное состояние убийственное: оплошали! И снова — в неволе.

Лощиной спускаются вниз, в деревеньку. Провели по невзрачной деревенской улочке и заперли всех троих вместе в каком-то карцере. Видимо, к услугам германских властей в любой деревушке имелось подобное культурное заведение: солидная дверь с глазком, нары, параша с ручками и крышкой, решётка на окошке — крошечный тюремный мирок, устроенный с немецким педантизмом и добросовестностью.

К полудню прибыл жандармский офицер. Всех троих повели на допрос. В канцелярии сельского старосты офицер сидел за столом и смотрел бумаги. Под окном ждали солдаты. Двое с ружьями находились в комнате. Следом за пленниками в дверь протиснулось несколько крестьян и крестьянок. За дверью возникла целая толпа. Стараясь не переступать порога, люди приготовились послушать допрос пойманных чужаков. Группа состояла почти из одних пожилых женщин.

— Правление колхоза, — шепнул Волков, наклоняясь к Славке.

— Девять граммов на трудодень! — усмехнулся тот.

Офицер, видимо, признал Вячеслава за главного, потому что обратился прямо к нему:

— Кто вы и откуда бежали?

— Мы — военнопленные, — на ломаном немецком пояснил Славка. — Мы решили идти нах хаузе[98] и убежали из Мосбурга.

Офицер молча разглядывал пленных, делал пометки в бумагах; сзади, в толпе, прошелестел сдержанный шёпот, как в церкви. Женский голос произнёс очень тихо и удивлённо:

— Альзо, кайне бандитен![99]

Жандарм наклонился, выгнул шею, чтобы взглянуть на женщин из-за фигуры пленного, сделал строгие глаза и попросил:

— Абер битте штиль![100]

Потом обратился снова к пленному:

— Что вас побудило к побегу?

— Нас морили голодом. Нас мучили и били. Нас расстреливали безо всякой вины. Нам было всё равно: умереть или убежать. И мы убежали в надежде вернуться на родину или умереть не от голода.

Шёпот сзади усилился. Слова Вячеслава явно произвели впечатление на баварских крестьянок. Только сейчас и они, и их мужья поняли, кого они с таким усердием помогали ловить. Суровость исчезла с их лиц. Женщины откровенно вздыхали, подпирая рукой подбородки. Атмосфера сочувствия к беглецам незримо распространялась в этой деревенской канцелярии, и жандармскому офицеру не понравилась такая атмосфера. Записав показания, он приказал:

— Обыскать! Пленные, расстегнитесь!

Беглецы даже не сразу сообразили, какая угроза нависла над ними. И только из тихой реплики жандарма начальнику конвоя: «если кража — к стенке!» все трое поняли, что будут искать исчезнувшее ночью бельё как законный повод для расстрела… «Чтоб человека растянуть не где-нибудь и как-нибудь»…[101] Староста уже разглядывал на пленном воротник сорочки.

— Хир, — произнёс он испуганно. — Вашше… Хир…[102]

— Где пострадавшая? — взгляд жандарма стал колючим. Дело шло к концу. Староста поманил кого-то в толпе:

— Марта, иди-ка сюда ближе. Кук мал…[103] Это твоё бельё?

Из толпы робко выдвинулась женщина лет тридцати-тридцати пяти. Серьёзное, миловидное лицо, сейчас смущённое. Правдивые глаза… Она посмотрела сквозь расстёгнутую на груди куртку на свежевыстиранное бельё, ещё прочное и чистое, кое-где чуть подгоревшее при сушке. Вероятно, аккуратные руки самой Марты вышили на рубахе и на поясе кальсон одинаковые инициалы голубыми нитками. Инициалы мужа или брата…

Марта машинально протянула руку к воротнику рубахи, дотронулась до голубой метки и взглянула в глаза пленнику. Он тоже смотрел прямо в глаза Марте. У самого своего лица он видел крупную натруженную руку крестьянки. Что они прочли друг у друга в глазах — осталось ведомо им одним…

— Нихт майне вэшше![104]

Сзади тихонько охнула вся толпа. Разрядилась напряжённая тишина. Солдаты, уже взявшие было винтовки «на ремень», чтобы тут же, напротив, у кирпичной стенки сарая исполнить команду, снова поставили ружья к ноге. Марта отошла в толпу крестьянок. Больше Вячеслав её никогда не видел.

Где ты сейчас, баварская крестьянская женщина Марта?! Если бы было мыслимо, чтобы через головы солдат и жандармов, бундесратов и министров дошло бы до ушей твоих это слово о русских людях, от которых ты отвела руку смерти, прими сердечную признательность от наших людей. Они умеют ценить самое малое самоотречение во имя человечности и от души говорят тебе: спасибо!

После допроса пленных вернули в их «культурную» карцерную каморку и вновь оставили одних.