Он имел вид города, этот шталаг, обдуманно и скучно распланированного, электрифицированного, асфальтированного и сугубо зонированного: колючая проволока не только оплетала лагерь густой паутиной, но и делила внутренние зоны, разобщая узников разных стран друг от друга.

— У нас имеется и несколько русских зон. Вы тоже попадёте туда. Шагом марш!

Но их не поместили ни в одну из русских зон шталага. Прямо с дороги пленных лётчиков привели в карантинный блок, окружённый проволокой. Несмотря на своё официально медицинское название, барак, куда втолкнули этапников, оказался ужасающе грязным. В нём не имелось ни нар, ни коек, ни подстилок. Только на полу валялись в беспорядке бумажные циновки. Их хватило на одну треть впущенных сюда людей. Но после трёхсуточного сидения в вагоне было наслаждением вытянуться хоть на полу! И барак показался отелем класса люкс после ледяного вагонного пола.

Увы! В этом «люксе» было такое количество блох, что пришлось срочно завязывать все тесёмки, рукава гимнастёрок, прижимать к шее воротнички. Блохи буквально взбесились и атаковали вновь прибывших массированными непрерывными налётами. Ночью они шуршали на бумажных подстилках и запрыгивали в лицо. Невозможно было предвидеть, сколько продержат этап в этой гнусной норе. Оказалось невозможным и допроситься врача к больным. В зону из барака не выпускали.

Единственное лицо внешнего лагерного мира, допущенное в барак, был кострыга (от немецкого «kostträger» — подносчик пищи). Утром он приносил двухсотграммовую пайку эрзац-хлеба и два ведёрных кофейника с брюквенной баландой. Вечером те же кофейники привозились с жидкой бурдой, подслащённой сахарином и называвшейся «кофе». Словечком кострыга обозначалась и сама повозка, которую с помощью ремённых петель тащили «бурлаки» во главе с раздатчиком кострыгой.

Среди кострыг были поляки, французы и русские. Изредка они сообщали лагерные «утки», иногда сведения о фронтах, почёрпнутые из газеты «Фёлькишер Беобахтер»[79], единственной допущенной в лагерь. По словам кострыги, невозможно даже перечислить все национальности, чьи представители содержатся в здешнем лагере. Он назвал русских, американцев, англичан, французов, поляков, чехов, итальянцев-бадольянцев (сподвижников маршала Бадольо[80]), сербов, интернированных индийцев, марокканцев, норвежцев, голландцев, бельгийцев, албанцев, греков… И на этом он запутался, но заверил, что перечислил только часть национальностей, составляющих пятидесятитысячное население шталага Мосбург.

— Пятьдесят тысяч? — переспросил Терентьев. — Это же чуть поменьше города Подольска! Масштабы недурны. Но почему нас уже которую неделю держат в этом карантине? Даже блохи нами наелись. Почему в зону не переводят?

— Бациллоносители! — усмехнулся Вячеслав. — Заразные.

Но то, чего так опасалась администрация, — установление связи нового этапа лётчиков, непокорной «сотни чёрных», со всей массой русского сектора — оказалось под силу самим военнопленным.

Однажды вечером кострыга подъехала с кофе, и раздавать его явился помощник кострыги. Дежурный поляк, штатный кострыга, разлил бурду и уехал, а «помощник» остался в бараке на ночь.

Вскоре в уголок, где он устроился на ночлег, шёпотом позвали капитана Терентьева. Он прокрался туда, пошептался с пришельцем и вернулся к Вячеславу.

— Тебя зовёт, — шепнул он товарищу. — Сходи, поговори. Наш человек из русской зоны. Поосторожнее со штубами. Не продали бы.

Вячеслав перешёл в уголок. Накрывшись ватником, лежал незнакомый товарищ, похожий на матроса. Вячеслав ощутил крепкое рукопожатие. Прилёг рядом.

— Вячеслав Иванов? О тебе всё знаю. Меня зовут товарищ Николай. Как нога? Устроим тебя к врачу польской зоны. Положим в их ревир.[81] Будем добиваться, чтобы вас из карантина выпустили, но начальство боится лётчиков, не хочет в зону пускать.

Утром товарищ Николай ушёл с кострыгой. Впоследствии выяснилось, что это представитель подпольного Братского союза военнопленных — БСВ[82], в котором руководящую роль играют советские офицеры. От Николая «сотня чёрных» узнала, что одним из главных инициаторов Братского союза является военнопленный артиллерист, начальник штаба полка Святослав Шлепнёв.[83]

Через несколько дней товарищ Николай снова явился в карантинный блок и принёс приказ БСВ: устроить суд чести над бывшими штубами и лагерным комендантом Фоминым. Шлепнёв велел передать лётчикам такие слова: нам и вдали от родины нужно помогать ей всеми силами и беспощадно расправляться с пособниками фашизма, если вина их доказана. От руководства БСВ на судебном заседании должен присутствовать товарищ Николай.

Переговорив с двумя-тремя лётчиками, наметили день, точнее, ночь суда. И вот эта ночь наступила.

2

В карантинном блоке зловещая, непривычная тишина. В самом тёмном углу, спиной к стене, расположился на полу состав суда: председатель и два члена.

Слева, в сторонке, «скамья» подсудимых — капитана Фомина, капитана Седова, лейтенанта Сидоренко. Им предоставлено право защиты. Фомин от защитника отказался, защищать себя он будет сам.