Читаем Крылатый пленник полностью

— Господин лейтенант восхищён вашей скромностью, — пояснил переводчик. — Но он говорит, что скромность эта напрасна. Мы видели весь вчерашний бой, с начала до конца. Вам нет смысла отпираться от действительности, мы это не ставим в вину… Офицер спрашивает, знаете ли вы, кто вас сбил? Сам Ганс Мюллер[26], наш знаменитый ас. Он собирается прийти взглянуть на вас. Говорит, что вы были трудными орешками, и они за двоих заплатили тремя… Конвоир, можете увести пленного. И давайте сюда второго.

Допрос Кудряшова прошёл в том же духе. Фантастические, дезориентирующие сведения снова удовлетворили немецкого лейтенанта, и оба лётчика целые сутки после допроса пребывали в покое.

Десятого июня в ту же камеру ввели новое лицо. Это был капитан авиации Александр Ковган, боевой лётчик-штурмовик, командир эскадрильи. Он был сбит в том же бою, что и Вячеслав с напарником. Через несколько часов население камеры увеличилось ещё на одно лицо — к лётчикам подбросили младшего лейтенанта Дрозда, пилота из соседней дивизии. Всех вновь прибывших допрашивал тот же лейтенант со стеком.

Лишь на третьи сутки заключения солдат-тюремщик швырнул в камеру несколько окаменелых и обугленных обломков какого-то сыра, видимо, из остатков разбомблённого продовольственного склада. И хотя всех четверых давно мучил голод, и головы кружились от слабости, никто не хотел первым притронуться к немецкой подачке, унизить себя подбиранием с пола горелых кусков. Они так и остались валяться в камере. Лётчики выпили только банку воды, принесённой тем же тюремщиком.

Все разговоры в камере велись только на одну тему: как устроить побег, как вернуть себе свободу без компромиссов с врагом.

Простукали все стены. Проверили каждый прут решёток. Исследовали пол и потолок. Днём и ночью шептались, перебирали всю приключенческую литературу, вспоминали знаменитые побеги: от гомеровского Одиссея[27] до графа Монте-Кристо[28], от Спартака[29] до товарища Камо[30]. Проклинали собственную память, сохранившую так мало подробностей о самой технике дела, сокрушались, что никто не смог припомнить, каким способом освободился шильонский узник[31], и считали это важнейшим пробелом в общем своём образовании. В «камере четырёх лётчиков» котировались только книги о приключениях беглецов, они ценились выше «Евгения Онегина», романа, в котором, как известно, никто ниоткуда не убегал!

За всю историю Орловского централа ни один узник не проклинал прочность его каменной кладки и толщину решёток с такой яростной страстью, как эта четвёрка ослабевших от голода молодых решительных людей со следами лётных эмблем на рукавах!

Так миновала первая неделя плена, и лётчиков вывели на общий двор. Среди военнопленных, согнанных на этот двор, были представители многих родов войск, захваченные в боях под Сумами, Белгородом, Орлом. Большинство пленных были ранены. В самом тяжёлом состоянии находился боевой лётчик, капитан-орденоносец Василий Семёнович Терентьев, командир эскадрильи «Яков», сбитый над Курском. Кроме тяжёлых ранений, он получил страшные ожоги тела и лица. Раны его кровоточили и гноились.

Встретил Вячеслав и гвардейцев-лётчиков, пилотов из других полков и дивизий своего гвардейского корпуса. Прошло всего несколько часов на общем дворе, и уже начали возникать своеобразные землячества: сами собой тянулись друг к другу друзья-однополчане, сходились вместе товарищи по роду войск и виду оружия. И были среди военнопленных офицеров-коммунистов такие люди, которые осторожно, незримо, но умело направляли этот стихийный процесс объединения и консолидации сил. Очень скоро Вячеслав и его товарищи почувствовали помощь этих незримых руководителей.

На тюремном дворе набралось уже до тридцати лётчиков. Они быстро нашли общий язык между собой, обменялись новостями и планами. Эти люди всецело могли доверять друг другу. Не соблюдая особых правил конспирации, не принимая особых мер предосторожности против стукачей, потому что в среде лётчиков таких типов быть не могло, они горячо принялись обсуждать различные планы и проекты коллективного побега из тюрьмы. И хотя дело ещё не дошло даже до сколько-нибудь реального плана, тюремная администрация кое-что проведала. И начальство решило как можно быстрее избавиться от столь беспокойного элемента, как советские лётчики.

Во двор явился комендант тюрьмы и объявил военнопленным:

— Алле руссише кригсгефангене флигер — нах Смоленск![32]