Читаем Крупская полностью

Уэллс не понял Ленина, а проницательный Б. Шоу не смог до конца понять Надежду Константиновну. Шоу приехал в Горки летом 1931 года в сопровождении американской политиканствующей миллионерши леди Астор. Крупская и Мария Ильинична встретили их радушно. На стол поставили свежий мед, ягоды, купленные в совхозе. Стол накрыли на балконе, откуда открывался великолепный вид на зеленый тенистый парк. Леди Астор ахала и закатывала от восторга глаза. Шоу неодобрительно на нее поглядывал. Он привез в подарок Надежде Константиновне огромную коробку шоколадных конфет и последнее издание своих произведений. Разговор налаживался с трудом, как это бывает, когда встречаются люди совершенно незнакомые. Тем более если это представители двух разных мировоззрений. Переходили от одной темы к другой. То о спектаклях в Москве и Лондоне, то о воспитании. Разговор шел по-английски. И вдруг… Надежде Константиновне показалось, что она не поняла. Шоу повторил: "Как вас обеспечил Владимир Ильич?" Как-то не пришло в голову, что этот умный человек может задать столь нелепый вопрос. Поэтому она на всякий случай предложила перейти на французский язык. "Мне кажется, я неточно поняла вас, по-французски я говорю лучше". Но и на французском языке она услышала тот же вопрос: "Как вас обеспечил ваш муж?" Надежда Константиновне улыбнулась: "Никак не обеспечил". ("Слово-то какое — обеспечил, уж к Володе совершенно не подходит", — мелькнуло в голове.) "Никак?! — на лицах Шоу и Астор откровенное недоверие и изумление. — Но вы уже не так молоды". — "Я не считаю себя старухой". Писатель смутился: "Нет, нет, Я хотел…", но, не закончив своей мысли, обратился к Астор и совершенно в своем саркастическом тоне прибавил: "Запиши — в Стране Советов тоже нельзя говорить с женщиной о ее возрасте". И, обратившись к Крупской, погасив улыбку, продолжал: "Я хотел только сказать, что в жизни человека неизбежно наступает такой момент, когда надо думать об обеспечении себя в старости". Надежда Константиновна посмотрела на Маняшу, которая низко склонилась над чашкой чаю. Все равно было заметно, как вздрагивают от смеха ее плечи. Не хотелось спорить, оборвать разговор — невежливо. "В Европе — да. Но у нас эту заботу берет на себя государство. Зачем же мне думать об этом?" — "Социальное обеспечение? — скептически протянул Шоу. — Я изучал этот вопрос у нас в Англии, и у вас об этом тоже много говорят". Леди Астор не теряла надежды выяснить вопрос до конца и бесцеремонно перебила Шоу: "Но у вас в Союзе не отменено авторское право. Труды Ленина печатаются на многих языках мира. Авторские права завещаны вам?" Лицо Надежды Константиновны стало непроницаемым. "Труды Ленина принадлежат народу, Советскому государству", — прозвучал ответ. Желая прекратить разговор, писатель быстро повернулся к Астор и сказал: "Ты понимаешь? Это умный ответ на глупый вопрос!" Но американка не сдавалась, она не понимала, не хотела и не могла понять: "У вас после смерти мужа жене дают пенсию. Вы ее получаете?" — "Нет, я работаю и обеспечиваю (Надежда Константиновна невольно подчеркнула это слово) себя сама, зачем же мне эта пенсия?" — "Как зачем?" — Астор всплеснула руками и таким многозначительным взглядом окинула платье, туфли Надежды Константиновны, скромную сервировку и сверхскромное угощение, что продолжения разговора не потребовалось. "Отказаться от пенсии и так жить!" — этого понять было невозможно.

Терпение Надежды Константиновны стало иссякать, и, чтобы прервать наступившее неловкое молчание и как-то закончить беседу, она взяла со столика том своих "Воспоминаний о В.И. Ленине" и протянула его Шоу. Тот приложил руку к сердцу и галантно поблагодарил: "Я очень рад, я тронут, я благодарен. Воспоминания о Ленине, написанные Вами, должны быть увлекательными". Если бы он остановился и не произнес этой салонной фразы: "Но из воспоминаний жены о муже нельзя узнать правду". Та пропасть, которая разделяла два мира, зазияла во всю ширь. Эта фраза была уместна в лондонских гостиных, возможно, там она воспринималась как острота, но здесь, в Горках, где жил и умер Ленин, в его семье… Только необыкновенное самообладание Крупской не позволило ей показать, как это ее покоробило. Голос ее был все так же мягок и ровен, когда она ответила: "Ленин и я — мы члены партии, в первую очередь члены партии. Этим определяется все. И в книге я рассказываю о нашей общей борьбе". Шоу и Астор раскланялись. Машина отъехала от дома. Надежда Константиновна и Мария Ильинична взглянули друг на друга и расхохотались. "Знала я, что ничего из этой встречи не выйдет, хоть и очень он умный человек", — сказал Крупская.