Плессов поглядел, размышляя.

— На Востоке, в странах древней культуры, отучаются от сомнений. Я видел на Ганге вещи, которые высоко стоят над искусством фокусников. Я видел факира, который бросил в воздух веревку и карабкался по ней, пока не исчез в облаках. Я видел, как Ибрагим-паша говорил со своим отражением в зеркале. Его отраженная фигура выступила из рамы, и в зеркале были видны мы, остальные, кроме паши.

— Плессов, — воскликнул я, — вы видели это?

— Ну да, — ответил он, — почему это вас так волнует?

— Плессов, — сказал я и судорожно схватил его за руки, — не допускаете ли вы, что эта таинственная сила может быть передана… Что, например, ковры… или эта сабля… Потому что я только что испытал нечто, совершенно подобное.

Атташе озабоченно взглянул на меня.

— Дорогой мой, — пробормотал он, — вещи подобного рода происходят в Индии или Персии, но здесь…

Неожиданно он умолк.

— Скажите, пожалуйста, — заговорил он вновь, — человек, которого я только что встретил, был…

— Был…

Плессов побледнел.

— Сабля, — пробормотал он.

Я вскочил со стула и твердыми шагами подошел к зеркалу. Кровь билась в жилах, мебель танцевала перед глазами.

С грандиозным напряжением воли я взглянул в зеркало.

Мне навстречу смотрело мое отражение.

И я увидел, как отражение оттянуло уголки рта вниз в форме полумесяца и засмеялось.

А потом засмеялся и я, между тем как мои колени дрожали и ногти впивались в мои ладони.

Но я знаю это наверно:

Отражение засмеялось раньше меня.

Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

ПЕРСИДСКИЙ КОВЕР

История одной души

Наша жизнь пестра и необычна, подобно старинному персидскому ковру, каббалистические знаки которого мы равнодушно топчем ногами, чтобы затем неизбежно попасть в объятия какого-нибудь призрака.

О, существует много историй о таких коврах, об индийских шалях, японских тканях, о медных курильницах. Это ароматные сказки, в которых встречаются все эти вещи. Сказки, такие нежные, как голоса женщин Востока; легенды, которые искрятся, подобно оперению райских птиц. Легкое опьянение опиумом сохраняет душу от холодного, давящего ужаса. И когда неожиданно появляется гримасничающая смерть, то чувствуется лишь легкое, улыбающееся сожаление о том, что история пришла к концу, и забывается, что имя этой истории — Жизнь.

То, что случилось с Стефаном Вильпрехтом, — необычайно и заставляет сердце сжиматься, во в то же время все это настолько красочно и радостно, что вы можете прислушаться, не пугаясь.

Стефан Вильпрехт жил в восьмидесятых годах в одном старом доме в квартале Вольцейле в Вене.

Там существует много таинственных кофеен, старинных книжных лавок и лавок всякого тряпья.

Он находился на государственной службе и жил на проценты с наследства, которое ему оставили его состоятельные родители. Воскресенья он проводил непременно в дружественных семьях. Он играл с некоторой выразительностью на скрипке и флейте, умел писать пылкие стихи, которым не придавал особого значения, прекрасно сочинял музыкальные пьесы, не открывая этого никому. Кроме того, он был красив и одевался с большой тщательностью и не бросающейся в глаза элегантностью. Он обедал с скромной, но ясно выраженной утонченностью, всегда в одном и том же ресторане с давно установившейся репутацией и втайне был верующим человеком.

За его квартирой смотрела пожилая служанка. Его единственной страстью было коллекционирование. К женщинам он испытывал почтительное равнодушие.

В это благоустроенное существование, которое сдерживало все желания, подобно пестрым детским воздушным шарам на нити, вошел однажды хорошо одетый старый еврей. Он явился с рекомендациями от друзей Стефана Вильпрехта и предложил ему купить за до смешного небольшую сумму старинные, очень ценные персидские ковры.

— Я сделал прекрасные дела, — навязчиво рассказывал старый еврей, — особенно в кругу художников.

— Я думаю! — кивнул Вильпрехт дружелюбно и слегка печально. — Но в настоящую минуту я, к сожалению, не могу ничего купить. Я и без того уже перешел границу своего бюджета.

Он нежно взглянул на красивую, стройную медную вазу, приобретенную им недавно, которая настойчиво требовала быть ежедневно наполненной желтыми розами.

— Взглянуть ничего не стоит! — добродушно заманивал торговец. — И вообще, для платежа еще будет время. Я доверяю вам, господин Вильпрехт.

Но Вильпрехт остался при своем и не хотел ничего знать о ковре.

В этот вечер он вернулся домой позже, чем обыкновенно. В приятной компании он выпил легкого, на редкость вкусного и сладкого вина. Утонченная, сознательная удаль переливалась в его жилах. Воздух был напоен весной. Шаги отрывались от идущего и звучали громко и нетерпеливо, уносясь вдаль. Из-за крыш выглядывал яркий молодой месяц.

Стефан Вильпрехт вошел в свое молчаливое жилище, разделся при свете свечи, с удовольствием улегся в постель и заснул. Одно мгновение его душа закачалась в многообразных снах, но неожиданно что-то сняло с него сон.