Читаем Кровавые скалы полностью

Солдаты вышли вперед и схватили грека. Грубо натянули тугую повязку, не обращая ни малейшего внимания на крики пленника, а затем бросили связанную жертву наземь. Старец лежал, съежившись от страха, и тихо стонал. Так и оставил его Ла Валетт.

— Раб, ты смердишь.

В комнате возник кто-то еще, раздался новый голос. Похоже, он был один и подобно холоду проник в окутавшее все безмолвие. Грек поджал ноги и приготовился защищаться, стараясь плотнее свернуться клубком. Не помогло. Незримый дух остался рядом и начал говорить загадками.

— Где же твое достоинство, грек?

— Я не воин по призванию, сир.

— Твои предки были воителями. Ты порочишь их память, замарав подштанники.

— Я приговорен к повешению, сир.

— Неужто?

— Мне неизвестно, что за преступление я совершил. Но великий магистр Ла Валетт назначил мою участь.

— Если уж он принял решение, переубедить его непросто.

— Мои мольбы напрасны. Никому нет дела до простого гонца, старика, которого могут казнить без всякой причины.

— Война не считается с причинами.

На мгновение предатель умолк, внимательно глядя на жалкое хныкающее существо. Изменнику было приятно заставить этого дряхлого глупца страдать, валяться в собственной грязи и верить в то, что ему внушалось. Чем больше грек испугается, тем сговорчивее станет. Тайные происки — настоящее искусство.

— Ты принес послание от Мустафы-паши, раб. Что скажешь, если я предложу тебе доставить ответ?

— Мне грозит смерть.

— Ла Валетт играет с тобой. Едва ты вошел в Биргу, тебе тут же завязали глаза, дабы сохранить нашу безопасность. Стали бы мы возиться с тобой, если б не желали возвращать тебя туркам?

— Сие мне неизвестно.

— Зато известно мне. Я сохраню тебе жизнь, если ты будешь слушать внимательно и схватывать на лету и если желаешь поведать Мустафе-паше о моем разоблачении.

— Как мне узнать, что это не ловушка, не уловка, задуманная, чтобы обличить меня?

— Это лишь вопрос веры. Если я лгу, а Ла Валетт говорит правду, то ты уже изобличен и стоишь на пороге эшафота. Лучше воспользоваться случаем, принять руку помощи.

— Ваш облик скрыт, источник ваших слов загадочен.

— Таковым все и останется. Слова мои предназначены для ушей одного лишь турецкого командующего. Тебе ясно?

— Да, сир. — Скованный обстоятельствами и страхом перед веревочной петлей, раб быстро закивал головой, цепляясь за надежду.

— У нас мало времени. Слушай же.

Позже посланника с завязанными глазами вывели наружу, на палящий свет и зной летнего дня. Грека повели к вратам по улицам Биргу — маленький человек шел, подталкиваемый глумящейся толпой под бой одинокого барабана. Хозяева форта не собирались прекращать представления. Лишь достигнув крепостной стены, процессия остановилась и повязку сняли. Раб заморгал. Его взору предстало невиданное доселе зрелище: впереди, слева и справа, закрепившись в глубокой обороне, в полном облачении по стойке «смирно» стояли шеренги солдат. Грозные воины Прованса и Оверни.

— Взгляни на них, — с высокого каменного балкона обратился к рабу Ла Валетт. — А выходя за ворота, посмотри на ров по ту сторону стен. Передай своему господину, что это единственный кусок нашей земли, который мы дозволим занять его войску.

Во второй раз дрожащий гонец обмочился.

Мустафа-паша едва ли отреагировал на отказ рыцарей. На первой неделе июля начался орудийный обстрел Биргу и Сенглеа; разразилась перекрестная бомбардировка из восьмидесяти, а затем и сотни пушек, паливших с мыса Виселиц, горы Скиберрас и холмов Коррадино при поддержке галер Пиали, которые перетащили по суше из гавани Марсамшетт в Большую гавань. Все вокруг поглотил огонь. Не было ни передышки, ни перерыва в нескончаемом шквале, что обрушился на стены двух укрепленных полуостровов. Неумолимо разрастались турецкие окопы, преграждали дорогу подкреплениям, отрезая путь к отступлению. Круг замкнулся.

В казематах под фортом Сент-Анджело звуки отражались эхом и искажались во тьме, непроглядной, словно воды Стикса. Если там, наверху, жизнь защитников была адом, то пребывание здесь казалось ужаснее любого кошмара. Впрочем, мавра это, похоже, ничуть не тревожило. Он сидел на соломе, скрестив ноги, сохраняя достоинство и невозмутимость, — даже за решеткой облаченная в белое фигура блистала красноречием. Рядом стоял Гарди.

— Ты вечно попадаешь в самое пекло, мавр.

— И это говорит выживший в Сент-Эльмо.

Англичанин скорчил гримасу.

— Я бы предпочел оказаться с мечом в руке, чем в тюрьме.

— И отказался бы от столь благородной и знатной компании? В соседней камере держат знаменитого санджак-бея[24] Александрии. Дальше сидят командиры торгового судна, которое вы отбили у главного евнуха самого султана. С той стороны содержится старуха, что нянчила дочь Сулеймана Михрмах.

— Они не должны терять надежду на освобождение.

— Грохот наверху подсказывает мне, что время переговоров позади.

— Даже звери не продержались бы здесь долго.

— Это место я и называю своим домом, ибо пять сотен галерных рабов почитают его за твердую сушу и безопасный ночлег.

— Тебя оклеветали, мавр.

— Любой может привыкнуть к обстоятельствам.