Читаем Кровавые лепестки полностью

— Нет, — ответила она и медленно добавила: — Однако он напомнил мне о моем прошлом. — Она остановилась, села, задев ногой пустую чашку. Подняла ее и отодвинула в сторонку. — Вот, к примеру, я, — снова начала Ванджа, словно погружаясь в себя; они слушали как завороженные. — Иногда я спрашиваю себя: почему глупая случайность… встреча с мальчиком… детская влюбленность… почему это должно повлиять на всю жизнь? Вы сами знаете, что такое детская влюбленность, Абдулла рассказывал уже что-то подобное: карандаш в подарок, конфетка, любовное послание, списанное с книги, — все они кончаются одинаково… маинги ни тхуму, маньиньи ни цукари…[6] «Мои слезы омочили этот кружок, который я обвела карандашом. Целую крепко». — Она подняла голову и засмеялась. — Может быть, люди правы. Многословие — ад, краткость — мед. Позже я узнала, как и медовые слова на поверку оказываются ядом. Так вот, об этом мальчике. Его звали Рито. Мы учились в одном классе начальной школы в Кину. Девчонки умеют быть жестокими. Я имела обыкновение читать подругам его письма. Мы хихикали, смеялись над ним всю дорогу от Кину до Рунгири. Но про его подарки — карандаши и конфеты, — про них я не рассказывала никому. Все это было так по-детски, игра нас забавляла. Но однажды в пятницу я пришла домой поздно. Мы смотрели футбольный матч между нашей школой и школой в Рунгири. Их мы называли КАДУ[7], а себя КАНУ [8], и им это не нравилось. КАНУ потерпели поражение. Рито провожал меня домой, и по дороге мы обсуждали игру. Затем он заговорил об Ухуру[9]. Он сказал, что тогда будет больше возможностей, особенно для бедняков. Поэтому он собирается приложить все силы, чтобы поступить в среднюю школу, потом в университет и учиться на инженера. Да, он хотел стать инженером, он мечтал проектировать и строить мосты через реки или виадуки над дорогами. Вы представляете себе… в таком возрасте и в то время? Как заманчиво это звучало! Но ведь мальчики всегда уверены в будущем больше, чем девочки. Кажется, они все точно знают, кем станут в жизни, их будущее зависит в основном от них самих. Для нас же, девочек, будущее всегда расплывчато… мы себе не принадлежим… мы как бы заранее убеждены: какие бы усилия мы ни прилагали в школе, дорожка у нас. одна — кухня и спальня. Мне было так радостно в тот вечер находиться рядом с человеком, настолько уверенным, что его мечты и желания сбудутся, и меня тоже захватили его планы. Я подумала: а вдруг и меня озарит свет знания, и дала себе слово заниматься лучше. Теперь он уже не казался мне ни смешным, ни неловким; мы шли в темноте, взявшись за руки. Какой-то мужчина, проходя мимо нас, кашлянул; мне показалось, что он похож на моего отца, но мне было все равно. Я прибежала домой, повесила на место свой портфель и села; мать спросила, почему я не переодеваюсь в домашнее платье. Я сказала, что сегодня пятница и завтра мне все равно стирать школьную форму. Так ты поэтому поздно пришла? Я промолчала. Я вспоминала письма Рито, я думала: моя любовь неизмерима, как песок на берегу моря, как деревья в лесу, как звезды в небе или как клетки моего тела… и как его мечты, и мне хотелось смеяться и рассказать маме про Рито и про его мечту стать инженером. Я сказала: «Я пришла поздно, потому что мы остались после уроков в школе — смотреть футбол. Должны были остаться, чтобы болеть за своих». — «А с кем ты только что была?» — «С товарищем, — ответила я просто и засмеялась. — Мама…» — начала я… Но она так взглянула на меня, что отбила всякую охоту рассказывать. Отец сказал: она уже женщина, она даже позволяет себе разговаривать с матерью как с равной. Они заперли меня в комнате и стали избивать; отец — своим ремнем, мать — полоской кожи, которой мы завязывали вещи в узел. «Будешь теперь знать, как возвращаться домой с мальчиком под ручку! Будешь знать, как разговаривать с матерью на равных!» Это было так несправедливо, что я решила во что бы то ни стало сдержать слезы. Но это только распалило их гнев. Теперь они били меня, чтобы заставить заплакать. Наконец я закричала, стала их просить пожалеть меня. «Вы верующие люди, неужели же у вас нет жалости?» Они перестали меня избивать. Я продолжала горько плакать. Молча проклинала я этот мир. Я не понимала, что сделала такое недозволенное. Я не чувствовала себя виноватой. Они сказали, чтобы я больше не смела ходить с мальчишкой из семьи неверующих, и я поняла, что меня били не только за то, что увидели с мальчиком, но и за то, что этот мальчик был из семьи еще более бедной, чем наша. Я почувствовала также — когда они меня били, — что этим избиением они как будто что-то улаживают между собой. Я давно еще заметила, что отец и мать отдалились друг от друга, видимо из-за чего-то, что случилось в самые первые дни чрезвычайного положения [10]. Я знала также, что для отца настали трудные времена. Но я не желала служить тропинкой, по которой они снова сошлись бы друг с другом. В ту ночь они шептались допоздна.