Читаем Кровавые легенды. Русь полностью

На пепелище находят уцелевшее зеркало родом из Российской империи; создатель неизвестен; пламя не повредило ни амальгаму, ни деревянную раму, и удивительная находка попадает в газеты. Главный режиссер театра Франц фон Яунер признан ответственным за пожар, приговорен к тюрьме, но вскоре помилован. На пожарище возводят Искупительный доходный дом – средства, вырученные за аренду, идут на благотворительность. Огнеупорное зеркало висит в фойе, как напоминание о трагедии, но в восемьдесят седьмом его приобретает австрийский дипломат, барон Альбин Вечера, в пожаре потерявший старшего сына Ладислава. Зеркало отправляется в спальню его дочери Марии.

Тысяча восемьсот восемьдесят девятый. Доподлинно не известно, как зеркало из Рингтеатра оказалось в замке Майерлинг, принадлежащем единственному сыну императора Франца Иосифа Первого. Предполагают, что семнадцатилетняя баронесса Мария Вечера подарила его кронпринцу Рудольфу как знак своей любви. Мария и Рудольф встречаются тайно (кронпринц несчастливо женат). В письмах, переданных Рудольфу через извозчика, баронесса описывает «волшебное зеркальце, рассказывающее сказки и хранящее дух моего милого брата Ладислава». В имении тридцатого января любовников найдет камердинер. «Изо рта Рудольфа шла кровь, он сидел на кровати, будто бы разглядывая себя в зеркале, но он был уже мертв». Мертва была и Мария Вечера. Комиссия во главе с лейб-медиком прибыла в Майерлинг. Согласно их заключению, кронпринц и баронесса погибли одинаково: от огнестрельного ранения в область виска. То ли застрелились по предварительной договоренности, то ли Мария обнаружила труп возлюбленного и свела счеты с жизнью его же револьвером (застрелились одновременно, как следует из прощального письма Вечеры, найденного в две тысячи пятнадцатом году в архиве Шеллербанка). Император предал самоубийство сына огласке, причиной газета назвала болезненную неуравновешенность Рудольфа. Баронессу же спешно похоронили на территории аббатства Хайлигенкройц, составив фиктивный акт о смерти. Как бы там ни было, русское зеркало уже второй раз становилось свидетелем трагедии. Или не второй?

Тысяча девятисотый. Зеркало Вечеры обретает славянскую кличку «Вурдалак». Так окрестил его Франц фон Яунер, тот самый режиссер «Сказок Гофмана», осужденный за халатность. Будучи помилованным, он некоторое время возглавлял театр «Ан дер Вин» и «Карл-театр», с переменным успехом гастролировал, посетив Москву и Санкт-Петербург. Возможно, он пытался узнать историю злокозненного зеркала. Через девятнадцать лет после пожара фон Яунер покончил с собой, использовав, как и майерлингские любовники, револьвер. В дневниках он возлагает вину за смерть и зрителей Рингтеатра, и кронпринца на… зеркало!

«Я не знаю, откуда взялся этот Вурдалак, но он жаждет крови, и вы сочтете меня безумцем, если я расскажу о том, что случалось в театре, о смерти Л. В.».

Л. В., расшифровывают специалисты, это, возможно, Леа Варна, Розина из оперы «Севильский цирюльник». Пожар не был первым (и последним) пятном на репутации Рингтеатра: за год до него Варна лишила себя жизни, повесилась в гримерке.

Климов обмотался вафельным полотенцем и вышел из ванной. На прикроватной тумбочке надрывался телефон. Дешевый мобильник, приобретенный разом с сим-картой для специальных звонков. Климов не помнил, чтобы выключал свет, но в комнате царил полумрак.

«Шелкопрядов» – значилось на дисплее.

– Упертый старый пес, – осклабился Климов, а в трубку бодро крикнул: – Анатолий Евсеевич! Неужто передумали? Готов поднять цену!

В динамике тяжело задышали.

– Вчера ночью, – сказал Шелкопрядов, – музей ограбили.

– О господи! – изумился Климов. – Что же это, Анатолий Евсеевич, девяностые возвратились?

Про себя же он думал мстительно: кабы ты, осел, не ерепенился, а согласился продать Платону Ивановичу Вурдалака, все были бы довольны.

– Пропало зеркало Вечеры, – просипел Шелкопрядов. Его словно астма душила.

– Вы же ни в чем меня не обвиняете? – с веселым возмущением поинтересовался Климов. Он рассматривал зеркало. В полумраке возникала забавная иллюзия: виноградные листья будто бы струились по часовой стрелке. Лунный свет, просачиваясь в окно, белил амальгаму.

– Оно опасно, – сказал Шелкопрядов.

«Наша песня хороша», – подумал Климов и закатил глаза.

– Моего внука нашли в гардеробе, напротив зеркала. Диме было четырнадцать. Он проткнул себе сонную артерию гвоздем и истек кровью, а до этого он говорил, что зеркало рассказывает истории, но я не поверил ему.

«Истории… – Взгляд Климова затуманился. – Языческий „спотифай“, аудиокнига из кровавой бересты… чушь… самоубийство мальца! С подростками такое случается». Климов поморщился. Разговор наскучил.

– Вы взрослый человек, Анатолий Евсеевич. Ученый.

– Наука здесь ни при чем! – рявкнул Шелкопрядов. – Держите его подальше от окон. – Старик перешел на хриплый полушепот. – Не позволяйте ему видеть луну!

– Я не понимаю, о чем вы, – терпеливо сказал Климов. – Захотите продать зеркало – наберите меня. Адье.