Читаем Кровавые легенды. Европа полностью

– Что ж, – спокойно отозвался Желле, – значит, так тому и быть. Падает лишь тот, кто имеет предрасположенность к падению и кого оставляет помощь Божия, а она оставляет лишь тех, кто сами предварительно решили оставить Бога. Бог же, со своей стороны, никогда не оставит тех, чья воля сама не уклоняется от Бога.

– Вы не учли случай праведного Иова, – возразил Бальтазар. – Тот никогда не оставлял Бога ни в делах своих, ни даже в мыслях, однако Бог решил временно оставить его и предать праведника в руки сатане для жестокого испытания.

– Вы правы, – задумчиво произнес Желле. – Случай Иова… Да…

– А это говорит о том, – продолжал Бальтазар, – что Бог подвергает человека тяжким карам не только по принципу «виновность – наказание», но и по принципу «невинность – испытание – награда». Невиновность – это ступень к более высокому состоянию, а тяжелое испытание – способ перехода со ступени на ступень. Когда Бог хочет возвести чистую человеческую душу в более высокое состояние, Он делает это посредством тяжелого испытания, которое внешне ничем не отличается от кары за грехи, но это не кара, которой предшествовала вина. Праведник страдает, оставленный божественной помощью и преданный в руки дьявола-мучителя, но страдает невинно – не за прошлую вину, но ради будущей награды в виде просветления ума и высших дарований, нисходящих на него от Бога. Тайна людских страданий, творящихся в мире сем, в том, что только часть из них суть кары за грехи, другая часть суть невинные жертвы, которыми чистые души приобретают высшие дарования. Именно поэтому должны страдать и праведники, и невинные младенцы. Всегда кто-нибудь должен быть невинной жертвой, это особая честь, знак высшего человеческого достоинства.

– Должен признать свою ошибку, – сказал Желле. – Но признаю ее с удовольствием, наглядно убеждаясь в вашей рассудительности, а стало быть, и в верности решения призвать именно вас на помощь в нашей проблеме.

Бальтазара между тем постепенно отпускал ужас, что сковал его сердце льдом на верхних витках лестницы.

«Интересно, – думал Бальтазар, – ужас тут поднимается со дна колодца, но чем ниже спускаешься навстречу ужасу, тем легче на сердце. И дышать проще, и омраченные мысли просветляются. Кто же это говорил, что все, доведенное до ужаса, превозмогает ужас со дна? Платон? Нет, кто-то другой. Но кто?»

– Отец Желле, – произнес он в затылок своему спутнику, – вы, случаем, не припомните, кому принадлежит это высказывание: «Все, что доводится до ужаса, превозмогает ужас со дна»?

Желле прошел молча несколько ступеней, затем остановился, и Бальтазар тоже застыл за ним. Желле стоял неподвижно, словно окаменел. Наконец он полуобернулся, и Бальтазар увидел искаженное гримасой лицо, по которому бежали тени мучительных судорог.

– Не надо говорить этого, – с трудом выдавил Желле.

– Почему? – удивленно шепнул Бальтазар.

– Не знаю, – тоже шепнул Желле. – Не знаю почему, но есть… запретные фразы. Иногда слышишь их или читаешь – и словно обжигает зверским холодом. Тайна таких слов жжет. В чем она заключается, не знаю и знать не хочу, тут какая-то чудовищная глубина чего-то противоестественного и недопустимого. Хотя фразы сами по себе могут быть совершенно безобидны. Но не их смысл, а нечто другое в тех фразах… непонятно что… оно действует как пламя, как соляная кислота. Впрочем, не на всех.

– И много таких фраз вам встречалось? – спросил Бальтазар.

– Эта – уже четырнадцатая, – быстро и с некоторой брезгливостью произнес Желле. – Предполагаю, что число таких фраз что-то значит. В смысле, когда человек услышит за свою жизнь определенное число запретных фраз, с ним должно что-то произойти. Каждая фраза – как поворот ключа в замке. После определенного числа поворотов замок откроется, и тогда… Боюсь и думать – что тогда. Впрочем, не берите в голову, дорогой отец Ханс, это все мои инсинуации, рожденные из смутных ощущений. Не берите в голову.

Желле был не первым, от кого Бальтазар слышал про так называемые запретные фразы, однако он первый, на ком Бальтазар увидел, как фразы воздействуют на душу. Взгляд Желле, наполненный безмерным отчаянием и страхом, убеждал Бальтазара в том, что запретные фразы действительно существуют, что это не плод суеверных измышлений.

Внезапно Желле пропал. Бальтазар отвлекся на пару секунд, ладонью убирая с лица легкую паутинку, которая, возможно, только померещилась, – как вдруг обнаружил, что лестница перед ним пуста. Желле, шедший впереди, словно растаял в воздухе. Быть может, он упал с лестницы в черноту колодца?

Но Желле скрылся в проходе, сделанном в стене. Когда Бальтазар поравнялся с проходом, не заметив его, потому что вглядывался во тьму колодца, Желле окликнул его изнутри:

– Отец Ханс, пожалуйте сюда, тут вход в монастырь.

Бальтазар свернул в проход и, озираясь, спросил:

– Но лестница идет ниже… Что там?

– Монастырь имеет несколько подземных этажей. Лестница и колодец соединяют их все. Здесь вход на первый этаж. Ниже по лестнице расположен вход на второй этаж, на третий и так далее.

– Так сколько всего этажей? – спросил Бальтазар.