Читаем Кровавые легенды. Европа полностью

«Матери и невесты… Интересно, – подумал тут же Бальтазар; уточнить он постеснялся, но логика подсказала ему: – Видимо, одна мать родная, другая приемная, а невесты – те, с кем он был обручен. Наверное, мальчика обручили сначала с одной невестой, а потом по какой-то причине – с другой. Вот и выходит четверо, две женщины и две девы, которые несут гроб».

– А я сопровождаю их в пути, – продолжил Биаджио. – Путь наш неблизкий, ибо вышли мы из Турина, направляемся же в Луден.

– Но почему вы идете в такую даль? – спросил Бальтазар.

– Потому что сейчас лучше всего хоронить именно в Лудене, – ответил Биаджио. – В настоящий момент еще можно успеть получить место на кладбище Лудена, но вскоре мест там не останется.

«Странно», – подумал Бальтазар, но расспрашивать, чтобы узнать больше подробностей, не стал: от шелеста, выползавшего из-под монашеского капюшона, ему становилось не по себе, мысли путались, начинало подташнивать, даже испарина выступала на лбу.

«Как бы там ни было, процессия поможет нам выбраться из этого проклятого тумана. Они, похоже, знают путь», – подумал он.

Вскоре процессия тронулась с места, и повозка Бальтазара двинулась следом; Леберечт сдерживал лошадей, чтобы они шли медленно, приноравливаясь к ходу процессии.

Четыре женские фигуры в черных одеждах, лица закрыты вуалью; гроб, затянутый черной тканью с красной каймой по краю крышки; высокая, чуть сгорбленная фигура монаха в островерхом капюшоне. Леберечт смотрел на процессию во все глаза, видя перед собой только ее и совсем не замечая дорогу.

– Господин фон Бальтазар, – произнес Леберечт, не оборачиваясь, – мне почему-то представилось вдруг, что гроб – это живое существо. И не четверо несут его, но гроб движется сам, используя их как свои ноги. И зовется это существо «четырехпалая гробоножка».

Бальтазар мрачно промолчал. Он думал в этот момент, что был неправ, когда рассуждал, в каком смысле четыре фигуры, несущие гроб, являются матерями и невестами покойного.

Монах впереди негромко напевал или, скорее, нашептывал что-то, может быть, погребальные песнопения, но Бальтазар ничего не мог разобрать: это явно была не латынь, какой-то неизвестный ему язык. Вслушиваясь в голос Биаджио, стараясь уловить знакомые слова, Бальтазар чувствовал, как мутная пелена обволакивает его разум; голос францисканца одурманивал.

Не сразу Бальтазар сообразил, что уже долгое время слышит еще что-то, словно назойливый зуд на периферии слуха. Он перенес внимание на странный звук и понял, что это кричит и плачет ребенок. Ребенок с испорченным характером, судя по интонациям голоса.

Детский плач доносился из гроба.

Процессия шла невозмутимо. Монах, за спиной которого раздавался плач, не оборачивался и шептаний-песнопений не прерывал. Леберечт, ни жив ни мертв, застыл на ко́злах, едва сдерживая свой страх, готовый разразиться паникой.

Роща, сквозь которую они ехали, казалось, впала в цепенящий траурный экстаз. Туман был уже не туман, но дым из кадильницы, что ползет по храму во время погребальной мессы.

«Избавь меня, Господь, от смерти вечной в тот страшный день, когда земля и небо содрогнутся, ведь Ты придешь нас осудить на огненные муки. Трепещущий, готовлюсь я, страшась грядущего суда и гнева, лавиной ниспадающего свыше». – Бальтазару казалось, что так шептали деревья, в молитвенном ужасе воздевая костлявые пальцы ветвей к небесам, неразличимым сквозь туман.

Дрема и обморочное бессилие словно пеленали Бальтазара. Вдыхая воздух, он вдыхал пустоту. Пустота наполняла тело и поглощала душу.

Но в какой-то момент Бальтазар вырвался из мертвящего оцепенения, выбрался из повозки и пошел пешком, разгоняя по жилам кровь и мыслям возвращая ясность.

Он твердо решил потребовать объяснений от Биаджио и не отступать, пока не получит их.

Францисканец не стал уходить от ответа. С невозмутимым спокойствием он отвечал на расспросы Бальтазара:

– Матери и невесты Винченцо Санторо – совсем не то, что вы подумали. Этого чудесного ребенка родили четыре матери, и теперь все они суть его невесты.

С запозданием Бальтазар сообразил, что начал расспрашивать Биаджио уже не по-латыни, а по-немецки, и тот по-немецки же отвечал.

– Как его могли родить четыре матери? – спросил Бальтазар. – Я бы мог допустить, что у ребенка четыре отца, хоть это и отвратительно, однако вероятно. Но четыре матери!.. И все родные!.. Как же четыре женщины смогли родить одного ребенка?