Читаем Кровь полностью

Но Аякс уже опять сделал стойку, и Гвоздев, выпростав ружье, сейчас же забыл об утке, свернутая головка которой, с полным густой кровью клювом, торчала из яхташа.

Обойдя все большое болото, охотники стали медленно сходиться по опушке рощи.

Болото осталось позади. Дым еще до сих пор полосами тянулся над ним, цепляясь за сухие камыши. По-прежнему был слышен гомон птицы, но уже не такой, как прежде: в нем уже слышались тоскливые нотки беспокойства и короткие паузы, точно в шум жизни местами вкралось мертвое молчание смерти.

Борисов, огибая топкое место, взял в сторону и пошел прямо по молодой заросли, которою начиналась роща. Он все время шел дальше всех от болота и убил меньше. Хотя и он был страстным охотником, но собственно удача его не интересовала. Он даже не любил стрелять слишком часто: ему нравилось не проявление своей ловкости, а то особое, как ему казалось, поэтическое настроение, которое овладевало им всегда, когда он оставался с ружьем, один, в поле или лесу. Он искренно воображал, что, отправляясь с ружьем истреблять живую жизнь природы, он больше, чем когда-либо, сливается с нею. Эта мысль так владела им, что он и вправду старался настраивать себя на тихие, мечтательные чувства.

Но напрасно: природа не радовала его, а наводила на него тихую, непонятную грусть. И это чувство особенно сильно охватило его, когда он вошел в рощу.

Кругом стояли тоненькие, бледные березки с повисшими тоненькими веточками. Красноватые прутья кустов молчаливо тянулись кверху. На земле еще лежал мягкий темный покров прошлогодних листьев, заглушавший шаги и треск сухих веточек; какие-то молчаливые зеленоватые птички беззвучно порхали с дерева на дерево, беззвучно трепеща крылышками. И все кругом было тихо.

Борисов не понимал, что эта тишина вовсе не была тишиной умирания. В этой кажущейся неподвижности шла могучая скрытая работа: корни изо всех сил тянули из земли влагу, и на их веточках надувались и лопались пухлые клейкие почки, молодая острая травка прокалывала насквозь сухие листья и тянулась кверху; опущенные веточки были полны силы, гибкости и жизни. Кое-где у корней выглядывали задумчиво торжественные глазки первых цветов. Беззвучные птички порхали к своим гнездам, устраивая их для новой жизни. Жизнь пробивалась везде, тихая, незаметная, но могучая.

Но все это было скрыто от понимания Борисова и казалось ему грустным и безжизненным. Тишина не успокаивала, а тяготила. Незаметно для него самого Борисов почти обрадовался, когда гулкий деревянный стук нарушил эту тишину.

Тук, тук, тук…— бойко разносилось по роще.

Шагах в тридцати от Борисова, по стволу старой березы, проворно бегал старый дятел, деятельно и поспешно постукивая носом.

«Экий франт, —  улыбаясь подумал Борисов,— хорошее чучело выйдет».

Он тихо, осторожно приложился и спустил курок.

Сразу вся роща загудела. Ближайшие веточки вздрогнули и задрожали. Птички словно куда-то исчезли, и от дыма все потемнело. Несколько веток, сбитых выстрелом, тихо кружась, упали на землю. Дятла нигде не было видно, и Борисов долго искал его. Он совсем уж хотел уходить, когда вдруг увидел его у корней березы, в ямке, полной сухих листьев. Дятел лежал на спине, смирно поджав скрюченные лапки и сложив крылья. Борисов поднял его. Черные, как две ягодки черники, глазки дятла были раскрыты, но неподвижны. Под крылом у него была кровь и клюва не было, а вместо него торчал безобразный короткий обломок, полный крови. Он не годился на чучело.

— А, черт!..— с досадой выругался Борисов, бросая дятла в кучу листьев.

Комочек пестрых перьев остался лежать на земле, а Борисов пошел дальше.

Впереди замелькали просветы и послышались громче голоса, смех, фырканье лошадей и тоненький голос Ивана, говорившего:

— Тпррру…

— Борисов, ау! —  кричал Гвоздев, и его резкий голос победно звучал в тихой роще.

— Иду,— ответил Борисов.

— Скорей иди,— опять крикнул Гвоздев.

Э-э…и-и…— повторило эхо.

Охотники уже сидели на линейке, и застоявшиеся лошади нетерпеливо встряхивали головами.

— Чего ты там застрял?—  спрашивал Виноградов.

— Дятла хотел убить, —  ответил Борисов, усаживаясь.

Иван шевельнул вожжами, и лошади опять так же бойко и охотно подхватили дробной рысью. Быстро миновав рощу, выкатили на луга. Назад ехали уже другой дорогой, оставив болото в стороне, и по бокам опять потянулись то черные, то рыжие, то зеленые поля. Дорога была неровная, и колеса дробно и часто постукивали, встряхивая линейку. Куча убитой птицы, сваленная в задке линейки, подпрыгивала и шевелилась. Торчащие из массы взбитых окровавленных перьев скрюченные окоченелые лапки и болтающиеся мертвые головки с омертвевшими глазами придавали ей странный и печальный вид.

Все были веселы и довольны. До самого дома они не переставая говорили и смеялись, вспоминая, как была убита та или другая птица.

Высоко над землею летели журавли, широко и плавно размахивая крыльями.

— Смотрите, журавли,— сказал Борисов.

— А ну, постой-ка, Иван,— сказал Сергей.

Иван остановил лошадей.

Сергей с ружьем в руках слез на землю.

— Ты что?— спросил Борисов.