Читаем Крошка Доррит полностью

– Подлая дыра! – проговорил г-н Риго после продолжительного молчания. – Посмотри, какой свет. Дневной свет! Да это свет прошлой недели, прошлого месяца, прошлого года! Такой слабый и тусклый!

Этот свет проходил сквозь четырехугольное отверстие в стене на лестнице, через которое нельзя было разглядеть и клочка неба.

– Кавалетто, – сказал г-н Риго, внезапно отрывая глаза от этого отверстия, на которое оба невольно устремили взгляд, – ты знаешь, что я джентльмен?

– Конечно, конечно!

– Давно ли мы здесь?

– Я – одиннадцать недель завтра в полночь. Вы – девять недель и три дня сегодня в пять часов.

– Делал ли я хоть что-нибудь за все это время? Брался ли я за щетку, расстилал ли тюфяк или свертывал его, убирал ли шашки и домино, словом – взялся ли хоть раз за какую-нибудь работу?

– Никогда!

– Пришло тебе хоть раз в голову, что я мог бы взяться за работу?

Жан Батист сделал несколько резких движений указательным пальцем правой руки, – это самый сильный жест отрицания у итальянцев.

– Нет! Ты с первого взгляда понял, что я джентльмен.

– Altro! [2] – ответил Жан Батист, зажмурившись и изо всех сил тряхнув головой. Это слово, которое на генуэзском жаргоне может выражать согласие и несогласие, утверждение и отрицание, насмешку, комплимент, шутку и десятки других эмоций, в данном случае равнялось нашим «вы совершенно правы».

– Ха-ха! Ты прав! Я джентльмен. Я проживу джентльменом и умру джентльменом. Моя цель – быть джентльменом. Это моя игра, и я, черт возьми, сыграю ее во что бы то ни стало!

Он привстал и сел, восклицая с торжествующим видом:

– Вот и я! Взгляните на меня! Заброшен судьбой в общество простого бродяги, ничтожного контрабандиста, беспаспортного, которого полиция забирает в кутузку за то, что он вздумал уступить свою лодку (как средство пробраться за границу) другим таким же беспаспортным бродягам, и он инстинктивно признает меня джентльменом – даже в этом месте, при этом освещении. Превосходно!

Снова усы поднялись, а нос опустился.

– Который час? – спросил он, причем лицо его покрылось страшной бледностью, не гармонировавшей с его весельем.

– Половина первого.

– Ладно. Скоро президент увидит пред собой джентльмена. Что ж, сказать тебе или нет, в чем меня обвиняют? Если не скажу теперь, то никогда не скажу, потому что сюда не возвращусь: или меня освободят, или пошлют бриться. Ты знаешь, где у них спрятана бритва?

Синьор Кавалетто вынул папиросу изо рта и обнаружил гораздо больше смущения, чем можно было ожидать.

– Я, – г-н Риго встал и выпрямился при этих словах, – я джентльмен-космополит. У меня нет родины. Мой отец – швейцарец кантона Ваадт. Моя мать – француженка по крови, англичанка по рождению. Я сам родился в Бельгии. Я гражданин мира!

Его театральный вид, манера, с которой он стоял, упираясь рукой в бедро, драпируясь в складки своего плаща и обращаясь к стене, не глядя на своего товарища, показывали, что он говорит скорее для президента, перед которым ему предстояло явиться, чем для просвещения такой ничтожной особы, как Жан Батист Кавалетто.

– Мне тридцать пять лет. Я видел свет. Я жил здесь, я жил там, и везде я жил джентльменом. Все и всюду относились ко мне как к джентльмену. Быть может, вы упрекнете меня за то, что я жил своею хитростью, своим умом, но как же вы-то живете: вы, юристы, вы, политики, вы, дельцы, вы, представители биржи?

Он говорил, то и дело вытягивая свою маленькую пухлую руку, точно это был свидетель его порядочности, уже не раз оказывавший ему услуги.

– Два года назад я приехал в Марсель. Я признаю, что был беден и болен. Когда вы, юристы, вы, политики, вы, дельцы, вы, представители биржи, заболеваете, вы тоже становитесь бедняками, если не успели сколотить капиталец на черный день. Я поселился в «Золотом кресте»; меня приютил господин Анри Баронно, хозяин гостиницы, старец лет шестидесяти пяти и весьма слабого здоровья. Я жил в его доме уже четвертый месяц, когда господин Баронно имел несчастье умереть, – несчастье, впрочем, довольно обыкновенное. Я тут ни при чем, подобного рода происшествия случаются весьма часто и без моей помощи.

Заметив, что Жан Батист докурил свою папироску до самых пальцев, г-н Риго великодушно бросил ему другую. Итальянец прикурил ее от окурка первой, посматривая искоса на товарища, который, по-видимому, едва замечал его, поглощенный своим делом.

– Господин Баронно оставил вдову. Ей было двадцать два года. Она славилась своей красотой и (это совсем другое дело) действительно была красива. Я остался жить в «Золотом кресте» и женился на госпоже Баронно. Не мне судить, соблюдено ли равенство в этом браке. Вот я перед вами, тюрьма наложила на меня свою гнусную печать, но, может быть, вы найдете, что я больше подходил к моей жене, чем ее первый муж.

Он хотел казаться красавцем, хотя не был им, и благовоспитанным человеком, хотя также не был им. У него было только фанфаронство и наглость, но и в этом случае, как и во многих других, беззастенчивое бахвальство может сойти за доказательство в глазах большинства.