— Мне кажется, я знаю вас много-много лет…

Теперь они стояли друг напротив друга, и лишь в самый последний момент, спохватившись, Николай Николаевич смог заставить себя убрать протянувшиеся к гостье руки.

«Смолчать или рассказать?»

Любовь Яковлевна порывисто закурила и, приняв решение, начала рассказывать.

— Родители мои, признаться, достатка были весьма относительного: в доме не переводился дух постных щей, воскресные порции мяса отзывались древесиной и щелоком, в комнатах лопались обои, по стенам, шурша, просыпался мелкий сор, ссохшиеся старые мебели стреляли по ночам, как из пистолетов. Все же каждое лето мы жили на природе, и отец, принимая в единственной дочери живое, сердечное участие, находил возможность ссужать меня карманными деньгами на немудреные детские лакомства и забавы. Соседями нашими по даче единожды оказались некие Кибальчичи, выходцы из Сербии, а может быть, и Бессарабии, люди замкнутые, угрюмые, испещренные морщинами. Вы заметили, как часто мы говорим о почтенных сединах и никогда — о почтенных морщинах? Сын Кибальчичей, примерно одного со мною возраста, пренеприятный мальчик под стать своим родителям, несмотря на малость лет, был одержим идеей в прямом смысле разрушительной. Наделенный странной способностью и обратив ее во зло, по собственным рецептам, денно и нощно, приготовлял он гремучие смеси, чтобы впоследствии взорвать их в ближайшем лесу. Пропахший селитрой, с въевшимся в кожу угольным порошком и руками, изъеденными кислотой, этот гадкий мальчик гонялся за мною полуденным пойменным лугом, пугал образовавшейся от вредных химикалий большою тяжелой заусеницей и вымогал карманные деньги, необходимые ему для продолжения пагубных опытов. В один из дней он преследовал меня, стращая не только приевшейся, признаться, заусеницей, но и произведенной накануне жестяною бомбой с торчащим наружу бумажным фитилем. Безропотно отдав припрятанный за щекою рубль и тем купив себе свободу, если не жизнь, я, повинуясь безотчетному любопытству, тайно последовала за Кибальчиком, устремившимся в лесную чащу. Помню: трещали под ногами ломкие хворостины, корявые ветви хлестали по лицу и шатром смыкались над головою, истошно, будто ей вырывали печень, верещала сойка. Становилось все глуше, темней, сумрачнее — и вдруг проблеснуло, передо мной открылась поляна, поросшая осотом и цветами дрока. Кибальчик, скаля зубы, поджигал фитиль, я укрылась за стволом столетнего дуба — неимоверной силы взрыв сотряс все вокруг, заставил броситься на землю. Разодранные, в пятнах крови и пороха, высоко в небе пролетели куда-то подростковые поярковые порточки. Едва опомнившись, что было сил бросилась я бежать, повстречала баб, душивших и мявших пойманного на месте козодоя, в слезах поведала им о страшном происшествии. С тех пор Кибальчика никто не видел, мальчика считали погибшим, разорванным на части, родители его съехали и, по слухам, погибли при штурме Симферополя. Ужасная картина из детства еще долго стояла перед моим мысленным взором, но время шло, и все изгладилось, казалось бы, навсегда. Сегодня же я испытала потрясение — как оказалось, Кибальчич Николай Иванович не слишком, может статься, благополучно, но здравствует, и более того — участвует в моей судьбе! Негодный человек связан со злодеями, похитившими, если помните, моего мужа, и готов за деньги предать их, сообщив о местонахождении Игоря Игоревича. Я не дала немедленного ответа, испросив время подумать. Теперь прошу у вас совета: выкупать ли адрес или же предоставить событиям развиваться своим чередом?

Кончив, Любовь Яковлевна без сил опустилась в кресло.

Миклухо-Маклай в тазу мыл посуду тихоокеанской губкой. Смыв в воду остатки пищи, он поставил тарелки сушиться на «Известия Географического общества» и вытер руки мягкой фланелью. Выражение расслабленной мечтательности, сопровождавшее весь ход рассказа молодой женщины, постепенно стиралось с прекрасного мужского лица.

— Человек попал в беду, и, я полагаю, мы не можем оставаться безучастными.

— Допустим, я узнаю, где содержится похищенный. — Любовь Яковлевна внутренне содрогнулась. — Но что, скажите, это даст? Полиция, вы знаете, на стороне похитителей.

Брови Миклухо-Маклая сурово насупились, в руке появился изящный бельгийский браунинг.

— Мы отобьем его сами…

43

— Так, значит, Игорь Игоревич жив? — еще на что-то надеясь, спрашивала она на другой день посреди зловонной темной каморки, отчего-то с одной щекой белой и другой красной. — Если так, давайте же адрес, я принесла деньги…

Чудовищная заусеница фиолетово шевелилась, ползла. Кибальчич в заскорузлом нижнем белье и драной шинели на плечах сладострастно хрустел катеринками.

— Любаша, Любаша-растрепаша, — бормотал контуженный в детстве, морщинистый, страшный человек, — я ведь не для себя беру — для науки, ракету в космос запускать самое время… с бомбами. А пока — здесь испытать надобно, да так, чтобы шум по всему миру!..