— Слушайте же… Я сидел в березовой рощеосенью, — мысленно унесясь в подвластные ему одному дали, знаменитый писатель принялся разворачивать живописное полотно. — Внутренность рощи, влажной от дождя, беспрестанно изменялась, смотря по тому, светило ли солнце или закрывалось облаком; она то озарялась вся, словно вдруг в ней все улыбнулось: тонкие стволы не слишком частых берез внезапно принимали нежный отблеск белого шелка, лежавшие на земле мелкие листья вдруг пестрели и загорались червонным золотом, а красивые стебли высоких кудрявых папоротников, уже окрашенных в свой осенний цвет, подобный цвету переспелого винограда, так и сквозили, бесконечно путаясь и пересекаясь перед глазами; то вдруг опять все кругом слегка синело: яркие краски мгновенно гасли, березы стояли все белые, без блеску, белые, как только что выпавший снег, до которого еще не коснулся холодно играющий луч зимнего солнца; и украдкой, лукаво, начинал сеяться и шептать по лесу мельчайший дождь…

Молодая женщина обеспокоенно смотрела напризнанного большого художника — с нею оставалась лишь бренная его оболочка, сомнамбулически сопровождавшая ее в сторону уже показавшейся Фонтанки — сам Иван Сергеевич, бесплотный и отрешенный, полностью пребывал в мирах заоблачных и прекрасных.

— Внезапно, словно бы исторгшись из самых недр земли, — торжественно вещал Тургенев, — передо мною, признаться, немало опешившим, возник оборванный худой крестьянин, должно быть, годов тридцати двух или сорока трех, похожий если не на обессилевшего после долгого перелета знакомого каждому болотного журавля — разумеется, без ярко-красного, как схваченная ранним морозцем рябина, костяного жесткого клюва и белых со смоляною бахромою крыльев, — то на загнанного науськанною сворою зайца, лишившегося в одночасье шерстки и свисающих своих ушей, как если бы они уже оторваны были вошедшими в раж безжалостными борзыми; назвавшийся Любегиным, он сжимал в руках перепачканный глиною заступ, и казалось, что вырви вдруг у него из рук черенок — и несчастный тут же упадет бездыханным, настолько сросся он с немудреным своим инструментом за долгие годы беспросветно тяжкого труда; трое мальчишек, чумазых и дрожавших, с заступами поменьше, держались за тятькину рубаху, похожие то ли на птенцов, выпавших из гнезда, то ли на выгнанных из норы половодьем зайчат…

Давно уже стояли они у мрачного здания полицейской Управы.

— …Первому, старшему изо всех, Феде, — не унимался знаменитый рассказчик, — вы бы дали лет четырнадцать. Это был стройный мальчик, с красивыми и тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми белокурыми волосами, светлыми глазами и постоянной полувеселой, полурассеянной улыбкой. У второго мальчика, Павлуши, волосы были всклокоченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот большой, но правильный, вся голова огромная, как говорится, с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее. Лицо третьего, Илюши, было довольно незначительно: горбоносое, вытянутое, подслеповатое, оно выражало какую-то тупую, болезненную заботливость; сжатые губы его не шевелились, сдвинутые брови не расходились — он словно все щурился от огня…

Ноги молодой женщины замерзли, день давно перешел в вечер, история братьев Любегиных, меж тем, грозила затянуться до бесконечности.

— Иван Сергеевич! — Стечкина дергала мэтра за рукав, махала перед холеным лицом яркой шерстяной рукавичкой, с треском зажигала спички перед невидящими, повернутыми внутрь глазами. — Ива-ан Серге-евич!!

— А? Что? Где я?! — Очнувшийся классик с недоумением озирался по сторонам.

— Пришли. — Любовь Яковлевна отстучала снег с ботинок. — Мне — сюда.

36

Навалившись всем телом на массивную блиндированную дверь, молодая женщина мало-помалу отжала ее внутрь и оказалась между двумя дюжими ротмистрами, тотчас преградившими ей путь назад.

— Его высокопревосходительство ждет вас! — гаркнуто было Любови Яковлевне в оба уха, после чего, схваченная под локотки, спотыкаясь, балансируя, теряя равновесие и провисая на стальных жандармских плечах, с не поспевавшими за нею ногами, в бешеном темпе вынуждена она была промчаться по многочисленным извилистым переходам до роскошной приемной и самого начальственного кабинета, в коем пронесенная для снижения скорости трижды или четырежды по замкнутому кругу, мужественная посетительница противу воли была усажена на знакомый страшный стул.

Умудренная предыдущим опытом и посему настроившаяся на бурное развитие событий, Любовь Яковлевна сравнительно легко оправилась от уготованной ей церемонии — совсем скородыхание молодой женщины восстановилось, кровяное давление вошло в норму и тошнота исчезла.