Читаем Крио полностью

Иона рассмеялся и обнял Митю. Еще не хватало ссориться из-за таких пустяков. Для Ионы музыка была превыше всего: выше любви и выше дружбы. Сочинить новую композицию, что-нибудь такое сыграть, чтобы слушатели замерли от восторга, воспарив над суетой земли, а потом грянуть втроем на «бис» венгерский марш, танец сильфов на берегу Эльбы или песенку Брандера про жареную крысу.

…К тому же предстояла скорая разлука. Совсем рядом уже заряжали пушки. Со стороны Ак-Монайского фронта наступали деникинцы.

Большевики, нервные, хмурые, собирали баулы, мешки и чемоданы, комиссариаты и совдепы спешно готовились к эвакуации. По Евпатории пронесся слух – красные уходят! И действительно, вскоре из города на север к Перекопу потянулся их длинный обоз.

Иона тоже стал собираться.

Щепанский отговаривал его: куда ехать-то? Там, небось, еще хуже! Давай останемся, мы только музыканты, что нам сделает новая власть? Самая благодать началась. Впереди бархатный сезон!

Однако Ионе слишком ярко врезался в память закатный вечер на пристани, когда пароход «Красный Юг» обратился в «Святой Георгий». Из этого горького опыта он сделал вывод: придерживаться той власти, которая – не то чтобы приголубила, по крайней мере, оставила в живых.

В последний раз отправился он к Эйзенбраунам, прихватив немного хлеба и несколько кусочков пиленого сахара. К его приходу Ольга раздувала самовар, большой, медный, слегка помятый с одного бока, он занимал центральное место на столе. Под краником стояло голубое блюдечко, куда ставили стакан в подстаканнике с заваркой и наливали кипяток.

Чай был крымский, то есть не настоящий, где его взять-то, а татарский чай, травяной настой с легким запахом розы и лимона, эту траву собирают татары на яйлах, сушат и продают на базаре.

Иона вытащил сахар и положил на скатерть, старик Эйзенбраун с одобрением посмотрел на него, потом на дочь, в его голове мелькнула мысль, каким этот молодой человек мог бы стать замечательным женихом для моей Оленьки, если б не еврей… И не потому, что Яков не любил евреев, он ценил их за талант и благоразумие, а просто время такое: хочешь счастья дочери – уж лучше с евреем не связывать судьбу.

– Мой отец никогда не хвалил меня, – заметил Иона, будто почувствовал ход его мысли, – но однажды сказал: «Мне кажется, ты выживешь, для еврея из Витебска – что может быть лучше?»

Иона тепло относился к Эйзенбрауну, и тот к нему как-то особенно был расположен. Ионе казалось, он обрел в них вторую семью. Беседуя, в основном, конечно, о музыке, о чем еще могут говорить музыканты, они коротали летние вечера.

Иногда отец и дочь переходили на немецкий и очень удивлялись, что Иона все понимал.

– Salomonisches Urteil[23], – с огорчением произнес Яков, когда Иона объявил о своем намерении вместе с большевиками уехать из Евпатории.

– Gott mit uns[24], – ответил он на вопрос Ионы: а как же вы тут останетесь (чуть не добавил: «без меня…»)

Они выпили на посошок самодельного вина, Иона взглянул на них – как смотрят на любимых и близких людей, понимая, что больше их не увидят, вздохнул и сказал, так обычно говорила Дора, когда на нее накатывала благодать:

– Алэ вай едер туг![25] – И Яков с Ольгой поняли мгновенно, стали уговаривать остаться до утра, поскольку время позднее и в городе неспокойно. И тут же в подтверждение их слов на улице раздались стрекот пулемета и револьверные выстрелы.

– Мы вам постелем на кухне, вы будете спать, как турецкий султан, – сказала Ольга. – Не то что на сундуке у Латифы!

Иона как раз им рассказывал, смеясь, что спать на сундуке непросто – он выпуклый, но приспособиться можно.

В чайном стакане с маслом плавал пробочный поплавок с фитилем, получался свет, как от лампадки. Иона лег и затушил огонь.

И когда все погрузилось в сон, дверь открылась, и вошла Ольга.

– Смотри, – Иона обнял ее и показал на огромную круглую луну, проплывающую в маленьком окне.

Так Иона Блюмкин, музыкант, остался в Крыму еще на полтора года.

– Нет, разве не удивительно, – Стеша говорила, листая блокноты и дневники Макара, – в его записках чувствуется какой-то особый стиль, невесть откуда взявшийся у простого чаеразвесчика?

В самом деле, взять хоть эту заметку, сделанную в декабре 1922 года на Х Всероссийском съезде Советов, где Стожаров был полноправным делегатом с правом решающего голоса от Московской губернии и слушал живого Ленина:

«Достоверное – не однозначно, – записал он, вдруг озаренный какой-то нездешней мыслью. – Однозначное – не достоверно», – и, наверное, сам не поверил своим глазам.

Или в блокноте ХIII съезда РКП(б) в разгар грызни за власть тройки Сталин – Каменев – Зиновьев – с Троцким, посреди конспекта их выступлений, сделанного твердою рукой Макара, красивыми буквами, с нажимом, – внезапно с кончика пера слетело, едва коснувшись бумаги:

«Мы люди – потерявшиеся во сне…»

И тут же:

«Отношение ко всему как ко сну приносит свободу».